— Я тоже рад, Moti. У вас все хорошо? — И тут не важно, что она ответит. Pita слишком много спит. Планируется поездка в Ахмедабад. Гараж захватили божьи коровки — очень пахучие. Может, она скоро радикально подстрижется. Нилай упивается всем, о чем рассказывает мать. Жизнь во всех жалких подробностях, которые еще не влезают ни в какую симуляцию.
Но затем — убийственный вопрос, и в этот раз — так быстро:
— Нилай, мы тут все еще думаем, что тебе можно кого-то найти. В нашем сообществе.
Как они только не затаскали эту тему за годы. Затягивать в такую жизнь женщину — социальный садизм.
— Нет, Moti. Мы об этом уже говорили.
— Но, Нилай. — Он слышит в ее словах: «Ты же стоишь миллионы, десятки миллионов, а то и больше — даже своей матери не говоришь! Так в чем тут самопожертвование? Кто тут не научится любить?»
— Мам? Надо было тебе уже признаться. Есть одна женщина. Вообще-то моя сиделка. — Звучит вполне достоверно. Затишье на другом конце провода сокрушает его отчаянной надеждой. Нужно какое-то не вызывающее подозрений и успокаивающее имя, чтобы самому не забыть. Рули, Руту.
— Ее зовут Рупал.
Страшный вдох — и она плачет.
— О, Нилай. Я так, так за тебя рада!
— Я тоже, мама.
— Ты познаешь истинное счастье! Когда мы с ней встретимся?
Он удивляется, как его преступный разум не предусмотрел такую мелочь.
— Скоро. Не хочу ее спугнуть!
— Ее спугнет твоя родная семья? Что это за девушка такая?
— Может, в следующем месяце? Под конец? — Он рассчитывает, конечно, что мир закончится задолго до этого. Уже предчувствует безграничную скорбь матери из-за симулированного разрыва всего за несколько дней до встречи. Но он уже осчастливил ее в единственном месте, где люди живут по-настоящему, — в пятисекундном окне Сейчас. Все хорошо, и еще до конца разговора он обещает людям и в Гуджарате, и в Раджастане предупредить минимум за четырнадцать месяцев, чтобы освободить время, купить билеты и подготовить сари, что обязательно для любой свадьбы.
— Ох. Это все требует времени, Нилай.
Когда они вешают трубки, он поднимает руку и бьет по краю стола. Очень скверный звук и резкая белая боль, он знает, что сломал по меньшей мере одну кость.
В ослепительной боли Нилай спускается на личном лифте в роскошный вестибюль — красивая отделка из красного дерева оплачена желанием миллионов людей жить где угодно, лишь бы не здесь. Его глаза застилают слезы и гнев. Но он молча, вежливо показывает распухшую руку перепуганной секретарше и произносит:
— Мне надо в больницу.
Он знает, что его ждет, когда ему залатают там руку. Ни-лая отругают. Положат под капельницу и потребуют дать слово, что он будет питаться как следует. Пока секретарша в панике звонит врачу, Нилай смотрит на стену, где повесил слова Борхеса — до сих пор руководящий принцип его юной жизни:
Всякий человек должен быть способен вместить все идеи, и полагаю, что в будущем он таким будет.
ПОРТЛЕНД КАЖЕТСЯ ПАТРИЦИИ ТОКСИЧНЫМ. Статус просветительского свидетеля-эксперта звучит еще хуже. Утром перед предварительными слушаниями доктор Вестерфорд лежит в постели, будто после инсульта.
— Не могу, Ден.
— А надо, милая.
— Надо по морали или по закону?
— Это труд твоей жизни. Ты не можешь просто уйти — Это не труд моей жизни. Труд моей жизни — слушать деревья!
— Нет. Это удовольствие твоей жизни. А труд — рассказывать другим, что они говорят.
— Судебная приостановка вырубки на особых федеральных землях. Это вопрос для юристов. Что я понимаю в законах?
— Они хотят знать, что ты знаешь о деревьях.
— Свидетель-
— Просто расскажи, что знаешь.
— В том-то и заковыка. Я ничего не знаю.
— Это как выступать перед классом.
— Вот только вместо двадцатилетних идеалистов, которым хочется узнать новое, слушать будут юристы, грызущиеся за миллионы долларов.
— Не долларов, Пэтти. Дело в другом.
И да, она соглашается, опуская ноги на холодный паркет. Дело в другом. В полной противоположности долларов.
В том, для чего требуются все свидетели, какие есть.
ДЕННИС ВЕЗЕТ ЕЕ СОТНЮ МИЛЬ на полуразвалившемся пикапе. Когда она выходит перед зданием суда, в ушах уже гудит. Во время предварительного заявления ее детский речевой дефект расцветает, как большая майская магнолия. Судья то и дело просит Патрицию повторить. Та с трудом слышит вопросы. И все-таки рассказывает: тайна деревьев. Слова поднимаются в ней, как смола после зимы. В лесу нет индивидуальностей. Каждое дерево полагается на остальных.
