По расстоянию на северо-западе больше лесовозных дорог, чем шоссе. Больше лесовозных дорог, чем ручьев. Хватит, чтобы десяток раз обойти Землю. Стоимость их прокладки не облагается налогами, и ветки растут быстро как никогда, словно у пробившегося только что источника. Наконец изгибы просеки расширяются, появляется поселение. У края лагеря заняли последний рубеж цветастые люди, где-то под сотню, в основном — молодежь. Адам приближается; проясняется их занятие. Общественное рытье траншей. Анархическая постройка подъемного моста. Из валежника возводятся частоколы и колья. Взгляд на ров поперек перерубленной дороги — и стяг объявляет:
Свободный Биорегион Каскадия
Слова пускают стебли и корни. На растительности шрифта сидят птицы. Адам узнает стиль, знает художника. Входит в крепость из «Бревен Линкольна»[57] через подъемный мост над незаконченным окопом. Сразу за укреплениями посреди дороги лежит человек в камуфляже, с хвостом и залысинами. Правая рука вытянута вдоль бока, как у отдыхающего Будды. Левая — исчезла в яме.
— Приветствую, двуногий! С добром пришел или с худом?
— Вы как?
— Меня зовут Дуг-пихта. Просто проверяю новый запор. На шесть футов под нами — нефтяной бак, залитый бетоном. Если захотят меня сдвинуть, придется оторвать руку!
Из гнезда на вершине треножника из связанных бревен посреди дороги Дуга окликает миниатюрная темноволосая и этнически непознаваемая девушка:
— Все в порядке?
— Это Шелковица. Думает, ты фредди.
— Что такое «фредди»?
— Просто проверяю, — говорит Шелковица.
— «Фредди» — это федералы.
— Он вряд ли фредди. Я просто…
— Наверное, из-за рубашки и чинос.
Адам смотрит на гнездо девушки.
— Они не смогут проехать по этой дороге, не сбив и не убив меня, — говорит она.
Парень с рукой в земле цокает языком.
— Фредди так не поступят. Для них жизнь священна. По крайней мере, человеческая. Венец творения и все такое. Сентиментальность. Лишняя брешь в броне.
— Если ты не фредди, — спрашивает Шелковица, — тогда кто?
Адам вспоминает то, о чем он не думал десятки лет.
— Я — Клен.
Шелковица чуть криво улыбается, будто видит его насквозь.
— Хорошо. Кленов у нас еще не было.
Адам отворачивается, гадая, что сталось с тем деревом.
Его дворовым вторым «я».
— Вы знаете кого-нибудь по имени Хранитель и Адиантум?
— Еще бы, — отвечает человек, прикованный к Земле.
Девушка на треножнике ухмыляется.
— У нас нет вожаков. Но есть эти двое.
СОКАМЕРНИКИ ВСТРЕЧАЮТ АДАМА так, будто знали, что он идет. Хранитель хлопает его по плечам. Адиантум обнимает — долго.
— Хорошо, что ты здесь. Ты нам пригодишься.
Они изменились, но так незаметно, как не отследить ни одному личностному тесту. Стали угрюмей, решительней. Смерть Мимаса сжала их, как сланец в уголь. При виде их преображения Адам жалеет, что не выбрал другую тему. Стойкость, имманентность, божественность — эти качества его дисциплина, как известно, измеряет так себе.
Она хватает его за руку.
— У нас есть церемония, когда присоединяются новенькие.
Хранитель окидывает взглядом рюкзак Адама.
— Ты же присоединяешься?
— Церемония?
— Все просто. Тебе понравится.
В ОДНОМ ОНА ПРАВА: ВСЕ ПРОСТО. Все происходит тем же вечером на широком лугу за стеной. Свободный Биорегион Каскадия собирается при полном параде. Десятки людей в клетчатом и гранжевом. Развевающиеся хиппарские юбки в цветах с флисовыми жилетами. Не все в пастве молоды. Стоит в трениках и кардиганах пара крепких abuelas[58]. Церемонию проводит бывший священник-методист. Ему под девяносто, на шее ожерельем идет шрам с тех пор, как он привязался к лесовозу.
Начинают с песен. Адам борется с ненавистью к добродетельному пению. От косматых любителей природы и их банальностей с души воротит. Ему стыдно, словно он вспоминает детство. Люди по очереди рассказывают о задачах дня и предлагают решения. Вокруг расползаются аляповатые краски импровизированной демократии. Может, оно и ничего. Может, массовое вымирание оправдывает смутность. Может, и от простодушия в спасении его раненого вида будет польза. Кто Адам такой, чтобы судить?
Бывший священник говорит:
— Мы приветствуем тебя, Клен. Мы надеемся, ты останешься, сколько сможешь. Пожалуйста, если к тому лежит твоя душа, повторяй за мной. «С этого дня и впредь…»
— «С этого дня и впредь…» — Как тут не повторять, когда на него собралось посмотреть столько людей.
— «…я посвящаю себя уважению и защите…» — «.. я посвящаю себя уважению и защите…» — «…общего дела всего живого».
Не самые разрушительные слова, что он говорил, и не самые жалкие. Что-то отдается в голове — цитата, которую он однажды выписал. «Хороша… хороша любая мера…»[59] Но никак не вспоминается. Вокруг его последнего эхо раздается ликование. Люди начинают складывать большой костер. Полыхает высоко, широко и рыже, обугливающееся дерево пахнет детством.
— Ты психолог, — говорит Мими новобранцу. — Как убедить людей, что мы правы?
Новоиспеченный каскадец рискует.
— Даже лучшие доводы в мире не заставят их передумать. Это может сделать только хорошая история.
