Я ухмыляюсь от уха до уха и…
Проекция вышибает меня вон.
Я снова стою на земле; раскаленный ветер кидает мне пепел в глаза и кнутом хлещет спину.
Видимо, этим стояк и объясняется. Горизонт распарывает еще одна молния. Я стою, рот до ушей. Теперь оно все куда меньше смахивает на кошмар. Первый блин вышел совсем не комом. Интересно, остальные проекции тоже такие милые? Их тысячи только вокруг меня – тех, которые хотя бы разглядеть можно. Я галопом направляюсь еще к одной, в нескольких метрах дальше по цепочке, в надежде перепрыгнуть прямиком к горячему завершению этой сцены.
Там ночь. И воздух внутри слегка пахнет… жареной курицей?
На краю поля зрения рдеет оранжевая серферская доска на крыше Пекхэмской библиотеки. Я в каком-то узком переулке, смутно знакомом, но точнее понять не выходит – слишком тут темно.
Градина прилетает мне в щеку, отскакивает, разламывается пополам на асфальте. Я поднимаю глаза: небо целиком состоит из них. Новые, еще крупнее, рушатся вниз, с каждой секундой все быстрей. Сквозь эту белую круговерть я различаю лицо. Это Ди. У него поперек скулы пластырь. Он жмет вперед, сам весь в кусках и готовый разнести на куски все, что попадется. За ним рысью скачет Резня.
Между прочим, они надвигаются на меня.
Из этой голограммы я выпадаю спиной об землю. Ладно, это уже больше похоже на старый добрый кошмар.
Валяясь навзничь, я пытаюсь как-то соединить концы с концами.
Погодная тетка на Би-би-си и правда говорила, что в пятницу по Лондону ударит суровый град. Это хотя бы объясняет, почему подсознание насовало граду мне в сны. Ну, и наши расклады с Ди и Резней, понятное дело, объясняют, откуда они взялись.
Но почему здесь? И почему сейчас?
Глядя на мерцающих Эссо, плавающих вокруг, я как-то даже не уверен, что хочу смотреть это кино дальше.
Однако придется. Да и как тут удержаться? К тому же, окунувшись в эту последнюю проекцию, я там кое-что заметил, интересное: молочная такая пленка, по которой я обычно определяю, сон это или нет, отсутствует. Я ощущал все происходящее всем телом, словно и правда там был. Там и тогда.
Я медленно двинулся вперед.
Каким бы стремным следующий опыт ни оказался, он все одно будет безопаснее и… знакомее, чем эта мрачная печка пустыни, куда меня занесло.
Там, внутри, все черно.
Странно. Я шагаю в следующую проекцию, и там все так же.
Короче, я сунулся еще в восемь, а в последних двух даже посчитал, сколько длится трип. Результат каждый раз одинаковый: семь секунд полного мрака. В нескольких были какие-то слабые звуки на заднем плане, но смотреть все равно решительно не на что.
Я побежал назад, к проекции с Надьей, и за ней, дальше, заметил еще одну фигуру. Это я, стою на ногах – в смысле, не лежу, – но весь скрючился, и лицо безобразное такое, сморщенное. Я такое делаю, когда у меня типа шок.
– Это же та авария с «Рейндж-Ровером»…
Интересно, а порядок голограмм… – он-то какую роль играет?
Шагаю внутрь.
Я таращусь на широкие полосы «зебры» на асфальте. Потом кто-то невидимый – женщина? – кричит:
– Престон! Нет!!!!!
Лопаются жилы, хрустят кости. От звука меня начинает тошнить, рот наполняется желчью. Поднимаю глаза – поглядеть, откуда несутся крики. Тетка, которая присматривала за малышней, застыла на тротуаре; лицо и блузка у нее в брызгах крови.
Из этой проекции я вылетаю, как пробка из бутылки, и старательно обхожу несколько следующих, чтобы не провалиться прямиком в продолжение кошмара. По спине ползают колючие мурашки. Я, само собой, не успел увернуться от машины, но если только что посмотренная картинка – правда, значит, и пацан тоже.
Это все не реально, напоминаю себе я. Это точно никакая не реальность. Но все равно прокручиваю снова и снова те несколько секунд до столкновения… Это туманное, призрачное выражение у него на лице перед ударом…
Внезапно жар словно выкручивают на пару отметок сильнее; я начинаю задумываться, можно ли тут задохнуться, в этом раскаленном воздухе. Если в этом месте, чем бы оно там ни было, существует смерть, – она, кажется, приближается. В голове крутятся мысли обо всех, кто остался позади – Роб, Като, Надья… Мама.
Даже несмотря на всю петрушку с Ди, которая по-любому ждет меня в школе, этого достаточно, чтобы остро заскучать по такой теплой и привычной Пенни-Хилл.
– Это просто сон!
Ноги отказываются меня держать. Сверху будто гигантский нетопырь падает – сейчас закогтит, схватит, потащит обратно.
– Запомни, – пыхтя, твержу я себе, – это все сон, просто сон! – А внутри кричу благим матом, молясь поскорее проснуться.
