— Люди предопределены друг для друга не потому, что они просто терпят один другого. Скорее, еще и для того, чтобы разрешать конфликты, часто сложные конфликты, иногда протяженностью всю жизнь, но именно, чтобы их разрешать! Быть друг для друга, это больше призвание, чем удовольствие, мог бы я вообразить, ради в высшей степени прочувствованной радости. Есть тысячи знаков для этого, которые откуда-то достаются этим двум друг для друга предопределенным людям, чтобы указывать им на то, что им суждено быть вместе: будь это послание медленно уходящего за горизонт облака, синего колокольчика, одинокого в лесу, или ветра в осенних листьях, профиль одиноко стоящего на далекой скале дерева или, на минутку только, но никогда больше незабываемого, чего-то внутри нас, как звука никогда еще не услышанной мелодии; но это может быть также и постоянно повторяющийся плеск на пустынном пляже, доносящийся от очень далекого накатывающегося прибоя, или, снова совсем по-другому, пробуждающий издали нашу тоску, рефрен древней песни о любви, только что спетой проехавшими мимо путешественниками и еще раз вернувшейся к нам…
— Эта тоска, — спросил прапорщик, — тоже оставалась бы тоскою, даже если бы я был не один?
— Зависит от того, с кем ты был не один, — был ответ. — Те, кто к нам навязываются, являются сначала запутывающими, смущающими нас, как ты их называешь.
Через некоторое время прапорщик сказал: — Могу я задать еще один вопрос?
— Да, любой вопрос.
— Я имел в виду, по поводу той мелодии. Я часто играю на своей флейте. Можно ли мелодию, о которой тут говорилось, воспроизвести на ней по слуху?
— Нет, даже с самым легким прикосновением смычка к скрипке. Это было бы, наверное, самым близким к ней. И, все же, она — это что-то совсем иное. Если я, тем не менее, называю ее мелодией, то пожалуй, потому, что звучание, как и значение этого слова больше всего напоминают ее.
— Возможно, — сказал через некоторое время всадник в центре, — та желанная тоже узнает тебя как предопределенного ей с самого начала, раньше, чем ты ее. Женщинам, в общем, более доступны послания из не охватываемых чувствами сфер, из всего рокового, не предвиденного, чем нам, так же как они сами всегда остаются для нас более непредсказуемыми, чем мы для них. Они находятся ближе к времени, мы — ближе к пространству. Пространство — понятие исчисляемое, время стирает его прочь. Также в истории. Законы пространства незыблемы, географию перевернуть нельзя. Все поразительное приходит откуда-то из другого места.
Четверо всадников больше не продолжали эту их беседу во время марша на Дон, слишком сильно занимало их предстоящее им рискованное предприятие этой войны и ее перехода в — как они думали — охватывающую весь мир коренную перемену.
17. 7. 1942 Марш из Екатериновки в Неровный
Последнее слово остается за богами — Проиграл ли подполковник генштаба Хенч битву на Марне? — Легница 1241 — Летняя армия против зимней армии — Мировое господство Европы — свободное дыхание лишает завистливости — Англия мыслит берегами, делает политику по морской карте — Восточный поход, поход против блокады — Чем мы запугиваем Англию — У морской державы более легкие успехи, у континентальной державы большая выдержка — Победа деревни — Будущие войны, войны за хлеб — Урал — граница только для ученых — Два лица России — Европа и Азия являются понятиями направления, не пространства — Колдовство Востока — Восток начинается уже у нас — Народы без границ — Справедливые границы — Восточная граница Германии — Тройственность немецкого востока — Окраинная Германия — Тройка: Восточная Пруссия, Силезия, Австрия — Ось Кёнигсберг-Триест — Бастион в тылу — Как была завоевана Северная Америка, как завоевана Сибирь? — Жадность белых убивает красную расу — Демократическая и автократическая колонизация — Двоякая Америка? — Америка не может быть примером — Знамя самоопределения — 1789 год только повод для размышления — Свобода на поле боя — Свобода против равенства — Растворение братства — Растворение справедливости.
Снова пережили они сияющее утро и жаркий полдень. Длинные, низкие волны простирающегося перед ними ландшафта заставили их, передавая им свою тишину, довольно долго скакать молча, прежде чем всадник в центре заговорил о вещах, которые не в состоянии был объяснить ему даже сам Клаузевиц:
