Их тащило то боком, то задом наперед, разворачивало так и этак, и они замирали от страха. Бревна всюду плыли густо, и это немного успокаивало. Иногда кобылка[7] упиралась торцом в берег, ее разворачивало, и Луков смеялся, тревожно оглядываясь на Мишку. Это сближало их, заставляло одинаково думать и действовать. По бревнам каждый из них чувствовал, когда уставали ноги у другого, и по очереди приседали, опираясь руками на шест, положенный поперек бревен. А второй в это время вовсю работал — греб или толкался шестом, чтобы не навалило на берег...
Мелькали за кустами Ботяков со Шмелем, вода всюду бурлила, и чем ниже, тем все больше затопляла кусты и луговины. Луков смотрел на это молча и думал про себя, что теперь двумя десятками багров вряд ли разобрать этот затор.
Но вот течение стало спокойнее, и скоро они спрыгнули на твердые бревна пыжа. Побежали по ним в самое начало затора, где в разных местах мужики уже пробовали вытолкнуть самые «вредные» бревна.
Река была перегорожена намертво. Некоторые из бревен еще шевелились, с дрожью поднимали комли из воды, задирали их высоко вверх и так застывали. Другие вылезали из воды на берег, копали лбами луговину, издавая натужный сдавленный скрип. Оскальзываясь и падая, весновщики кричали, размахивали руками, и не знали, что делать.
Не бегал только Сорокин. Он один стоял посреди затора, держась за свой багор, будто за мачту.
— Не выйдет, ребятишки! — наконец сказал он, глядя на одного Княжева. — Пустое все. Теперь надо большим клином брать по самому стрежню. Вместе с задевой. Прообедали мы, мать честная!.. Ботяков с Луковым! Берите по ваге — жми от берегов. А мы все в середину.
— Подходи! — обретая уверенность, закричал Княжев и поплевал на рукавицы, которые и без того были мокрые:
— Ра-аз, два-а... Взяли! Э-ще-о взяли! Перетыкай в другие... — и опять поплевал на руки. — Разом! Взяли!.. Не останавливайсь... Шевелится-а!.. Жми, жми!.. Играй вагами! Слаби, слаби!.. Давай, матушка-а!..
— Ломи!.. Ходом, ходом! Э-э-э!.. — закричал и Луков на последнем дыхании. И все подхватили утробно, медленно переступая по бревнам.
— А-а-а!.. — летело по лесу. И мужики, веселея, забегали по ожившему затору.
Пыж сопел, выплескивая изнутри скользкие бревна. Заскрипело протяжно.
— Ботяков, Шмель, Мишка — все на бревна! Становись снова на бревна! — командовал Княжев. — Провожаем вниз... Остальные берегом! По кривулям! Сорокин, втроем кверху! По всей реке. Дежурить до вечера! Расходи-ись!
Княжев понимал, что теперь уж надо работать по-новому: в разливах срочно ставить цепочки, а на кривулях — постоянных дежурных. Если б все это было сделано вчера, тогда б и затора не случилось.
Но по берегам был еще глубокий снег, а вода прибывала, и Княжев не хотел понапрасну мучить людей — ждал еще день-два, когда Чекушин подвезет цепи, проволоку. Вот и дождался...
Уходить с реки сейчас было опасно: рекой еще плыли стопленные штабеля, и мог возникнуть новый затор. Конечно, это было и хорошо: не надо катать по бревну — вода сама работала. Но сейчас за этой водой нужен был особый догляд. Вслед за разобранным пыжом вода сразу спала, и во многих местах было мелко, а бревна и без скатывания шли кучно. Ах как нужна была теперь вода! Княжев часто поглядывал на вершины — ветер гнал с севера тучи, и, значит, не будет скоро тепла, — думал бригадир.
Весь день бригада была рассеяна по реке. Двоих, Ботякова и Чирка, Княжев отослал за проволокой и цепями. Пока не стаял снег, надо было все перевозить на санках. Погода как раз позволяла: даже днем морозило.
Дежурили весь день, без обеда.
Когда начало темнеть, Княжев закричал в обе стороны ближним дежурным:
— Кончай работу! Передавай дальше!
Мишка с Луковым сразу после затора сделали себе новую кобылку, уже из трех бревен, и весь день плавали на ней по разливине, выталкивая оттуда набившиеся бревна. У Мишки давно уже дрожали колени, ломило спину и хотелось есть. У него слегка кружилась голова, и к вечеру из носа потекла струйка крови. Луков велел присесть ему на бревнах и смачивать переносицу водой. А сам осторожно начал толкаться к берегу. Пристав, они сели под осиной. Мишка держал на переносице синеватый льдистый комок снега, а Луков курил. Тут их и застал крик Яшки Шмеля, донесшийся с верхнего кривуля.
— Эге-ге-ее! — приставив ко рту ладони, закричал вниз по реке и Луков. — Заканчива-а-ай! Ухо-одим!..
