Это молчание в январские смутные дни, когда все говорили, превратилось незаметно в силу. Самые яростные говоруны привыкли в крайнем случае ссылаться на молчаливого Алексея Михайловича как на авторитет: «Молчит, — значит, скрывает нечто такое, что никто не знает. Подождите, он ещё скажет своё слово, и то слово будет последним». Так Алексей Михайлович, незаметно для себя, за эти тревожные недели вырос в персону, которая, даст Бог, всё разрешит и уладит.
Сотрапезники Алексея Михайловича в основном принадлежали к той крикливой человеческой породе, которая всё знает, на всё имеет своё суждение, которая по своему уму и знаниям справедливо, казалось, претендует на высшую власть и всё-таки никогда её не добивается, потому как болтает, а не действует. Этих январских говорунов 1730 года некоторые историки запишут в конституционалисты и отнесут к либералистам.
И они действительно желали конституции и свободы для дворянского сословия. Они не хотели возврата неограниченного самодержавства и расходились в том со сторонниками самодержавной фракции. Но, как всегда бывает с такими людьми, они в первую очередь не желали той власти, которая стояла сейчас, сию минуту, в сущности, на их стороне, и выступали против верховников, и в этом коренном пункте сходились с теми самыми горячими прозелитами Анны, с которыми на первый взгляд у них не было ничего общего.
На другой день после известного собрания вельмож в Кремле в доме Черкасского состоялся великий съезд.
В густом табачном дыму пестрели зелёные, голубые, васильковые мундиры, выступали твёрдые, решительные и несколько однообразные в своей решительности лица офицеров гвардии, тонко и загадочно улыбались молодые дипломаты, сурово витийствовали отставные генералы перед пухлыми провинциальными помещиками, приехавшими в Москву на царскую свадьбу, а угодившие на разработку прожекта конституции.
Однако отставных генералов только провинциальные помещики и слушали. В ход пошли ныне люди, отличные не столько чином в мундирах, сколько умом и красной речью.
Внимание всех привлекал Василий Никитич Татищев. Раскрасневшийся, с блестящими глазами, Василий Никитич не говорил — жёг глаголом, подкреплял звонкую речь ссылкой на российскую историю и примеры из жизни европейских держав. А так как большая часть гостей Черкасского плохо или совсем не знала отечественной истории, не говоря уже об истории европейской, речь Василия Никитича приобрела особую убедительность и даже известную поэзию.
— Всем успехам, — раскатисто вещал Василий Никитич, — Россия обязана монархии. При Михайле Фёдоровиче Романове все были рады покою. Более самовластный Алексей возвратил Смоленск и Украйну. И недавний пример: Великий Пётр самовластие усугубил и тем государству ещё большую честь, славу и пользу принёс, что весь свет засвидетельствовать может. Итак, самовластное правление доныне было у нас всех прочих полезнее! — твёрдо заключил Василий Никитич. Гости зашумели. По мере того как говорил Василий Никитич, всё новые и новые лица присоединялись к его кружку.
Алексей Михайлович в придворном мундире, склонив головку на левое плечико, плавал среди своих гостей, как некий изумлённый карась: рот непроизвольно открывался от горячих и ветреных речей молодых остроумцев, большей частью женихов Вареньки. Особливо отличался сынок покойного господаря Молдавии. Антиох Кантемир за последние дни как-то вытянулся, похудел лицом, потерял всегдашний румянец. И всё говорит, говорит. Экой говорун, а за душой всего-то состояния медный грош!
Меж тем шум, вызванный речью Татищева, не стихал. Большинство гостей Алексея Михайловича простого возврата самодержавия явно не желали. Нашлись и новые, ранее никому не ведомые, говоруны. Бригадир Алексей Козлов, в простом драгунском кафтане, в тупоносых башмаках (потом только Черкасский узнал, что привёз оного бригадира из украинской армии фельдмаршал Голицын), хриплым, простуженным в походах голосом рявкнул, что, во-первых, дать великую власть одному человеку небезопасно для общества, во-вторых, самовластие всегда влечёт за собой временщиков, что из зависти честных людей губят, в-третьих, Тайная канцелярия всегда была в стыд и поношение российскому народу перед иными государствами, а Отечеству дала только одно разорение. Василий Никитич отвечал с не меньшей горячностью, что царь есть домовладыка, и что, окроме временщиков неистовых, есть временщики и благоразумные, и что ежели Тайную канцелярию человеку благочестивому поручить, то и она мало вредна.
Тут поднялся такой шум и крик, что потухли свечи в иных канделябрах. Тайную канцелярию, недавно закрытую Дмитрием Голицыным, московские конституционалисты, пожалуй, ненавидели более люто, нежели само самодержавие. Потому речь Василия Никитича вышла бы ему боком, да спасибо выручил Кантемир, сотоварищ по учёной дружине.
