— Каковы першпективы! В сём граде каждый своё дело найдёт! — вслух восторгался Шмага.
Голицынский курьер на эти восторги сухо пожал плечами. В свои тридцать лет человек он был осторожный, на доверенной княжеской службе привыкший не бросать слова на ветер. Всю дорогу от Москвы до Петербурга он молчал, благо его попутчик никому и рта не давал открыть — всех заговорил. Дуняша тоже помалкивала, а по ночам, вспоминая суженого, плакала. После побега Михайлы из острога, о чём сообщила верная Галька, от него не было ни одной весточки. Бежал и как в воду канул. А Дуняше надобно было меж тем ехать в Петербург, потому как в Москве ей было оставаться опасно. Галька сообщила, что в Новодевичий наведывались ушаковские ищейки, выведывали о Дуняше. Возвращаться в монастырь было нельзя, и выходил ей один путь — в Петербург вместе со Шмагой. Хорошо ещё Галька оставалась пока и Новодевичьем, и через неё Михайло всегда мог найти путь к Дуняше. Так и ехали — двое молчали, один болтал. Но у Шмаги за пустой беседой рождались всё новые планы и замыслы. В любом случае Шмага твёрдо решил изложить их, когда вместе с этим курьером-молчуном предстанет пред светлые очи вице-президента Коммерц-коллегии Российской империи.
У Фика голицынского курьера давно ждали. Как только до Петербурга дошли московские новости о кондициях, Генрих Фик почувствовал себя на коне. Он был единственной персоной в Петербурге, которая ясно представляла, о чём шла речь в голицынских кондициях. Сразу вспомнились бессонные ночи, проведённые им с князем Голицыным в долгих беседах и спорах о лучшем устроении государства. Хотя и случались споры, да не было ссоры. Так уж случилось, что по-плебейски весёлый и нахрапистый гамбуржец Фик и старый гордый боярин Голицын дружно сошлись на ограничении самодержавства. Правда, Фик полагал, что это ограничение приведёт к зачаткам демократии, а князь Дмитрий ожидал от этих изменений власти аристократии.
Генрих Фик, поступивший на русскую службу как магистр-законовед, искусный в юридических науках, был специально послан Петром I в Швецию для изучения тамошнего государственного устройства.
В те годы, по его же словам, Фик был более бюрократом, чем либералом. Он скрупулёзно выполнил поручение государя и сделал точное описание шведского государственного устройства. Пётр I, готовивший в конце своего поприща общий свод законов Российской империи, и в делах гражданских, яко и военных, собирался проходить науку у шведов.
Но гражданская наука выходила куда более трудная, нежели военная, и царь Пётр жаловался, что имеет славных полководцев, равных знаменитому Тюрению[79], но не имеет своего Сюллия. Возможно, что на роль Сюлли, славного министра французского короля Генриха IV, Пётр и готовил Дмитрия Голицына. Во всяком случае, сам царь свёл Дмитрия с Генрихом Фиком и поручил им разработать гражданские законы империи. Но так уж случилось, что оба новоявленные законодателя, назначенные царём-самодержавцем писать законы самодержавной империи, оказались супротивниками самодержавия. И русский боярин Дмитрий Михайлович Голицын, и гамбургский республиканец Генрих Фик мечтали о невиданной николи в России конституции. Но при самодержавном Петре Великом то были пустые мечтания. Надобно было ждать случай. И вот сейчас случай шёл им навстречу. После смерти Петра II трон пуст, у власти стоит Верховный тайный совет, а в нём распоряжается князь Дмитрий. Поистине улыбка фортуны! Фик, который всю жизнь занимался политикой и историей различных держав, ясно понимал силу и роль случая. Его величество случай дал ныне власть Голицыну, и старый боярин получил редчайшую возможность превратить свои прожекты в законы империи. И он, Генрих Фик, единственный человек, который знает до конца великие замыслы своего единомышленника. Потому кондиции Фика не поразили и не удивили — обрадовали. Когда у командующего войсками в Петербурге, генерала Миниха, был созван совет высших чинов северной столицы, Генрих Фик на свой манер растолковал генералам и адмиралам московские новости.
— Что ж тут неясного, господа? — ответил он командующему балтийской эскадрой адмиралу Сиверсу. — Ныне империя Российская стала прямой сестрицей Швеции и Польши, а россияне стали настолько умны, что впредь не будут иметь над собой никаких фаворитов, от которых всё зло в государстве происходило.
Собрание смятенно зашушукалось. Фаворитов, конечно, никто не любил, но как же так — жить без царя-самодержавца. Самодержавная власть представлялась всем этим генералам, адмиралам и президентам коллегий тем самым ключом, который заводил огромный чиновный механизм Российской империи. Но сказать о том открыто ни немцы, ни русские не решались, поскольку власть там, в Москве, у Голицына, а в Петербурге сидит его недреманное око — Генрих Фик. Потому собрание первых вельмож Санкт-Петербурга разошлось молча.
