выпрямился Камчатка и подхватил:
Сидевшие за печкой нижегородские купцы не пожелали узнать, чем кончится песня. Потянулись к выходу. Купцов провожали обидным смехом, острыми взглядами. На последнем купчине у шубы верхи были бархатные, кораблики бобровые. Голь кабацкая взяла его в круг, стала толкать друг на дружку, стаскивать богатую шубу. У купца весь хмель разом вышел. Закричал, стал отбиваться. Выскочил из-за стойки целовальник, бросился спасать купца, заработал кулаками, как молотом. Купец с трудом сумел унести и шубу и голову.
Гульба продолжалась.
Кубацкие ярыги обступили Камчатку, льстиво просили: «Атаман, ты всё можешь! Выставь ещё бочонок белой!» Камчатка поднял руку, крикнул пьяно: «Братцы, я сегодня всё могу!» И бросил на стол последний кошель. По знаку целовальника почтенной публике выкатили ещё два бочонка.
К Носу меж тем прицепился старичок: то ли юродивый, то ли ярыжка — весь трясётся, спрашивает:
— Откуда взялись, соколики?
Нос осторожно прищурился — кто знает, что за птица-человек? На первый вопрос презрительно промолчал. Но старичок не унимался, целовал в плечико, шептал:
— Слышали, намедни Дугласовы палаты разбойнички сожгли? Да уж не вы ли там были?
— Может, мы, а может, и твои сыны! — недовольно ответил Нос.
— А много ли взяли?
В эту минуту Хорёк подошёл к старичку сзади, прошептал доверительно на ухо:
— Взяли мы, дед, денег без счёту, посуды без весу и всё отослали к лесу!
Ярыжка вздрогнул от неожиданного шёпота, обернулся.
— Да это же Ванька Каин! — отшатнулся от старичка Хорёк. — Я его, братцы, в лицо знаю!
И тут в кабаке всё завертелось и понеслось.
Имя ненавистного доносчика было ведомо всем. Но в лицо его знали немногие из уцелевших ватаг, схваченных по доносам Ваньки Каина. К ярыге бросились, но он с неожиданным для своих лет проворством юркнул под ноги, ужом проскользнул к выходу и уже в дверях прокричал:
— Караул! Убивают!
— Бежим, малец, тут сейчас все кровью умоются! — кто-то крепко взял Михайлу под руку. Обернулся — Максимушка. И трезвый, ровно и не пил, табак не нюхал. — Слово я дал деду в остроге оберегать тебя, малый, и слово я то сдержу! — Максимушка подтолкнул Михайлу к выходу.
В дверях лицом к лицу столкнулись с целовальником. За тушей кабатчика мелькали уже треуголки преображенцев. Максимушка перехватил руку целовальника, ударил кулаком как гирей. Бросился вперёд. На улице солдаты повисли на нём, словно собаки на медведе.
— Беги, Михайло! Беги! — услышал Михайло голос товарища.
К Михайле, однако, уже бросился усатый чернявый сержантик с ружьём наперевес. Совсем близко увидел он блеснувшую сталь штыка и, забыв, что вооружён пистолями, бросился бежать с резвостью перепуганного зайца, перемахивая через высокие заборы, отбиваясь на ходу от огромных меделянских кобелей, петляя по садам и подворьям. Позади прозвучал выстрел, другой. Раз даже показалось, что пуля оцарапала щёку, но то полоснула ветка берёзы. Выстрелов более не было, погоня отстала, но Михайло продолжал бежать, спасаясь уже от своего страха, пока не налетел на балаганную палатку на Москве-реке. Над палаткою красовалась вывеска: «Комедиант, персиянин Иван Лазарев».
В кабаке тем временем солдаты вслед за Максимушкой связали и Соловушку, и Хорька, и Носа и всех остальных сотоварищей Камчатки. Только атаман спрыгнул в погреб, отбиваясь отчаянно, пока не пристрелил буйного стрелецкого сына меткий солдат-преображенец.
