Гости заулыбались — всем было ведомо, сколь бурно восстаёт против немецкого засилья «неистовый Михайло». На днях к самому первенствующему числу Верховного тайного совета князю Дмитрию Михайловичу Голицыну с тем обратился. Ещё при Петре II Аврамов сочинил целый трактат «О благих в обществе делах», где выдвигал многие не слыханные прежде пропозиции: к примеру, ввести в России адвокатуру, дабы защищать в судах бедных людей, или начать печатать бумажные ассигнации, коим государство Французское при банкире Ло расплатилось со своими долгами. Князь Дмитрий сими пропозициями заинтересовался и спросил: где книга? Тут «неистовый Михайло» и поднял шум о засилье немцев на самых верхах. Выяснилось, что книга его «досталась в руки лукавого Остермана и у него до времени погасла».
И хотя князь Дмитрий обещал книгу у Остермана взять и некоторые пропозиции в Совете рассмотреть, «неистовый Михайло» долго ещё гудел, что негоже русские дела решать немецким обычаем. Но ежели старый Голицын и сам был супротивником немецкого засилья при дворе и Аврамову за те обличения ничего при том верховнике не грозило, то неизвестно было, как поведёт себя в том вопросе Анна. Вот почему все с таким вниманием слушали ответ хозяина — он-то знал Анну ещё по её девичеству в Измайлове.
— К немцам как дщерь моя духовная относилась? — Протопоп повторил вопрос Аврамова не без задумчивости. Затем осушил целый бокал рейнского и сказал открыто: — Всегда их любила. Вот как я рейнское жалую, так и она немцев жалует. Да ты разве, Михайло Петрович, о её нынешнем полюбовнике, конюхе Бироне, ничего не слыхивал? Дай срок, вернут ей наши дурни гвардионцы полное самодержавство — все мы о том Бироне услышим. При ней никакой патриарх супротив Бирона не устоит, да и не нужен патриарх Бирону. Человек случая, как Бирон, другой человек случая, как наш Прокопович, куда ближе, а главное — угодней. Посему Феофан и пел вечор акафист Анне-самодержице в Успенском соборе!
После этого горького заключения хозяина все поскучнели. Один Осип Решилов не унимался и всем предлагал свои тетрадочки. Одну из них засунул он и в карман полушубка Ивана.
Никитин только у себя дома обнаружил сей нежданный презент, и когда раскрыл тетрадочку, то узрел заглавие: «Житие новгородского архиепископа еретика Феофана Прокоповича». То был от руки переписанный памфлетец Маркела Родышевского с вольными вставками отца Ионы.
У Ивана родилась было смутная мысль — сжечь эту коварную тетрадочку, но мысль эта как-то испарилась, и тетрадочка осталась лежать на его письменном столе, пока и сама не испарилась.
После обеда князь Дмитрий прилёг вздремнуть по старомосковскому обыкновению. Чувствовал, как ноет рука. «Должно, к перемене погоды», — подумал ещё князь, погружаясь в глубокий сон.
Проснулся так же нежданно, как и заснул, оттого, что в соседней горнице Ефим затопил печку, весело и дружно затрещали в ней дубовые поленья, а Ефим и старик бахирь Панкрат, недавно заявившийся в боярский дом после хождений по святым местам, полагая, что самого князя нет дома, по капризу любимой княжеской внучки Наташи, завели старинную песню.
густым басом выводил Ефим, и князь живо представил, как ходуном ходит его широкая борода лопатой.
тонким дискантом бродяги-лирника поддержал его Панкрат.
дружно слились голоса певцов. Весело трещали высушенные с лета поленья в русской печи, изукрашенной травами и единорогами.
— Ушибёмте царя православного... — Наташа влетела в опочивальню и замерла от неожиданности: — Ой, дед, ты дома? — Песня в соседней горнице тотчас оборвалась.
— Значит, так, свет Наталья, ушибёмте царя православного! — Дмитрий Михайлович усмехнулся и пригладил волосы внучки. Сердиться не стал — больно ко времени пришлась старинная песня.
