Вечером комната для прессы превратилась в многолюдный ночной клуб; белые стены трехкомнатной штаб-квартиры желтели от сигаретного дыма. Многие делегаты начали разъезжаться, но некоторые остались на заключительные торжества с участием нового кандидата. Алан пожал всем руки и в полночь, обессилевший и хмельной, вернулся в свой "люкс". Он велел гостиничной телефонистке никого с ним не соединять. Потом, поддавшись внезапному импульсу, набрал городской номер.
Когда Диана ответила, он заговорил быстро, чтобы не дать ей шанса перебить его:
- Дорогая, я хочу немедленно тебя увидеть. Позволь мне приехать.
При мысли о том, что она может отказать, его охватило отчаяние.
- Пожалуйста! Если я не увижу тебя сегодня, мне будет очень одиноко.
Он услышал, что её душат слезы.
- О, ты сошел с ума, дорогой, ты сошел с ума - но все равно приезжай. Я тоже хочу быть с тобой.
За окном спальни виднелись золотистые ветви платана и кружевная листва. Утренние лучи солнца освещали Диану Хадсон, сидевшую у окна в клетчатом голубом платье и расчесывавшую волосы. Изящными движениями она убирала назад падавшие на глаза пряди.
Полусонный Алан увидел её у окна чуть приоткрытыми глазами. Прелестная женщина. Он едва не произнес вслух: прелестная женщина. Он ещё не проснулся окончательно.
Сегодня он впервые провел с ней ночь. Он оставил в отеле записку, в которой сообщал, что ему пришлось ненадолго уехать. Люди, вероятно, скажут, что ему понадобилось уединение. Подобное обычно происходит с кандидатами после шума и волнений съезда.
Узнает ли Адель? Вряд ли. Она не знала его расписания и уже предупредила, что не будет принимать большого участия в кампании. Политика раздражала её, она не хотела ничего знать о его деятельности.
В это шумное солнечное утро - со двора доносились голоса детей, плескавшихся в бассейне, - он подумал о странной перемене ценностей, которая произошла; любовь и брак противостояли друг другу, и вся его жизнь до Дианы казалась неполноценной, жалкой.
Он окончательно проснулся.
- Ты собираешься в ближайшее время увидеться с отцом? - спросил Алан.
- Завтра.
Ее близость с отцом вызвала у него ревность, осознание того, какое огромное место занимал Бен Хадсон в жизни Дайаны. Он подумал о большом грубоватом человеке, который регулярно читал библию, преподавал в воскресной школе и состоял в правлении своей церкви, и из тайника души, где хранились страхи Алана, медленно родился вопрос.
- Что, по-твоему, он сказал бы, узнав о нас?
- Он не пришел бы в восторг.
- Что бы он сделал?
Она чуть наклонилась вперед, глядя на него.
- Это имеет значение?
- Допустим, он бы сказал, что мы не должны больше встречаться?
- Для этого мне слишком много лет.
- И все же, если бы...?
Она словно слушала полузабытую мелодию. Наконец она поняла истинный смысл вопроса.
- Если бы он попытался - хотя я все же считаю, что это глупость, это бы не имело никакого значения. Ни малейшего. Я ответила на твой вопрос?
Из окна струился мягкий свет.
- Да. Ответила.
Алан улыбнулся.
Харри МакКаффри боялся признаться себе в том, насколько сильно потрясла его ссора с Тиной. Он горестно укорял себя, глядя на её горящую щеку и опухшую губу; сейчас он был влюблен в её внешность не меньше, чем когда впервые увидел Тину. Он испытал смятение, когда она вышла на сцену в конце первого действия; пока в городе продолжались гастроли, он не пропустил ни одного спектакля с её участием. Через шесть месяцев он развелся с женой, чтобы жениться на Тине. Он все знал о прежних любовниках Тины, а также о неудачном раннем браке с оптовиком из Луисвилла, торговавшим мебелью, и трехлетней связи с Генри Бланкеншипом. Она откровенно рассказывала о своей прошлой жизни, даже слишком откровенно, и не догадывалась о его враждебном любопытстве.
Однажды он спросил Тину, как она влюбилась в него. Он хотел избавиться от всех сомнений по этому вопросу. Она ответила ему. "Наверно, это произошло однажды вечером, когда мы сидели за столом в "Амбассадоре", и ты посмотрел на меня так, словно мы - единственные люди на земле". Ему нравились подобные ответы - они подтверждали её высокий класс.
Даже жестокие ссоры, предшествовавшие её первому отъезду в Грэнжвилл, казались не столь опасными, как эта последняя. Он и раньше был резок. Тина никогда бы не причинила ему серьезного вреда, но в состоянии наркотического опьянения она не отвечала за себя. Наказание за донос - конечно, неизбежная смерть.
