Верховный Издеватель полностью

От этого навеса над Водой Живой, от лампадки сама площадь казалась церковью под открытым небом. Вообще, разве не весь мир задуман как Церковь? Разве не везде должно быть так же хорошо? Отчего же нам НЕ хорошо? Лампадок на весь мир не хватает? Заряда небесной батарейки?

Кирилл вспомнил арки Рядов в Костроме, под которыми ребята беззаботно бегали и дурачились. Давно это было! Беззаботность – то, от чего жизнь нас быстро и эффективно лечит… Но, что бы где и когда ни случилось, Троице-Сергиева лавра – проталина с подснежниками посреди вечной зимы. Островок, где несчастье пресуществляется в счастье, как хлеб и вино – в Тело и Кровь Христову.

Троицкий собор, где мощи Сергия Радонежского, душа нашла сразу, "наощупь". Он был меньше других да и стоял не в центре, в углу – но ноги как-то сами подвели именно к его дверям. Люди входили один за другим под его узоры. И в углу этого угла ждал всех игумен Сергий. Кирилл вспомнил, как Наталья Сергеевна в прошлый раз говорила про этот собор: "Ты как будто внутрь иконы попадаешь!" Всё было именно так…

Троицкий собор был тесен, но закапанный свечами сумрак расширял его, и казалось, за этим сумраком тянется во все стороны невидимое и бесконечное. Перед древними образами горели лампадки – маяки на краю безбрежнего океана. И на сколько измерений простирался этот океан? Это тебе не Рыбинское водохранилище! Сердце трепетало от вхождения в мир… неземной, но совсем не чужой – именно свой: любимый и памятный всегда… отчего? Заходишь в незнакомое - и вдруг оказывается, что как раз оно-то знакомо тебе изначально, извечно… а незнаком, непривычен, абсурден весь наш мир – тот, который мы называли "нашим".

Дом Божий – наш дом. Не вечно же нам быть бомжами! Когда мы дома, нам нет необходимости верить или не верить в существование нашего жилища – оно просто есть.

И может быть, это даже не Дом, а… Тело. Может, собор – сердце, а нескончаемая вереница людей к мощам – аорта. Всё вокруг – живое! всё – невидимо-единое. Можно ли, чувствуя пульс, приложив руку к сердцу, сомневаться в существовании живого Тела. "Да будут все едино, как Мы с Отцом едины".

В уголке этого тесно-бесконечного собора – куда тянулась, огибая столпы, очередь, – искрилась "ёлка" разноцветных огней. Лампадки в полумраке напоминали рождественские гирлянды, а морозно-серебристая сень над мощами – праздничный вертеп. Мягкий свет, блики на узорах, чувство тайны, которая всё ближе, как сердечный стук. Окошко света и тепла. Будто каждый огонёк, как ангельский зрачок, видит всю твою душу! Нет, не укоряет, не осуждает, просто видит! Охраняет Свет, который в тебе, от всего плохого, что… в тебе же.

Душа вдыхает этот свет и тянется к нему.

Когда Кирилл приложился к раке, вдруг словно нарыв внутри лопнул… что-то огромное, давящее вскрылось. "Гос-споди… неужели!" Обновление случилось как-то мгновенно, разом. Кирилл физически почувствовал, что у него есть душа – по тому, как она остро болела и вдруг, вздрогнув, встав на место, перестала болеть. А то, что её мучило, прорвалось и излилось.

Что-то мягкое и тёплое, как бархатный покров на мощах, как епитрахиль священника, принакрыло душу. Смута вмиг сменилась ясностью. В чём эта ясность заключалась, передать вслух так же немыслимо, как рассказать музыку словами. Но всё же внешняя жизнь из слов состоит. И если перевести на человечий язык то, что открылось – перевести самой простой фразой, – это звучало бы примерно так:

"И будет Бог всё во всём".

Давая заповеди, Господь обращается на ты ко всему народу: "Слушай Меня, Израиль". То есть в Его глазах все как один и один – как все. Он приглашает нас увидеть весь мир, как самого себя. Мир, как единого Адама. Значит, вообще нет чужих. Значит, "все – я"!?

Кирилл вспомнил, как ему в прошлый раз казалось, что у него болит ромкина нога. Как ощутил своё сиротство в сиротстве Саши – увидел в нём свою альтернативную жизнь. Как впал в депрессию от депрессии Веры.

ВСЁ ЕДИНО, и если мы этого не видим, то чувствовать-то можем совершенно явственно.

Как Саша и Рома в игре порой начинали уже "путать" друг друга: кто из них кто.

Одно из самых живых впечатлений, что ближний и ты – одно, бывает от чтения "Канона молебного при разлучении души от тела". Когда тот, кто читает, обращается к Богу от имени того, кто умирает, полностью отождествляя себя с ним. Но при этом оставаясь самим собой! И оставаясь пока на Земле. "Если Один умер за всех, то все умерли…" – как говорил апостол Павел. Умерли с Ним, чтобы в Нём воскреснуть.

– Но ведь человек может быть только тем, кто он есть… и никем другим он быть не может – разве это не аксиома!? Если кто-то думает иначе, то это шизофрения! – живо представил себе Кирилл диалог со скептиком.

– А если человек вместил кого-то ещё – или даже всё человечество?

– В переносном смысле, что ли?

– Нет, в прямом!

– В прямом, это уж, извините, диагноз! Раздвоение личности!