Ребенок слишком большой и взрослеющий трудно,и полный угроз и загадок,Бродяга с размашистым шагом, Рембо, что пускаетсяв путь, порождая везде беспорядок,Покуда свой ад не отыщет — такой совершенный,какой еще может земля даровать,С палящим солнцем в лицо и с извечным приказоммолчать.Вот он появился впервые среди литераторов этихужасных, в кафе, где царила беспечность,Пришел, ничего не имея сказать, не считая того,что им найдена Вечность,Ничего не имея сказать, не считая того, что мир наш —не тот.Лишь один человек — среди смеха, и дыма, и кружек,и этих моноклей, и спутанных грязных бород, —Лишь один взглянул на ребенка и понял, ктоперед ним,Он взглянул на Рембо — и все кончено было отныне:растаял, как дым,Современный Парнас и с ним вместе лавочка эта,Где, как валики для музыкальных шкатулок,изготовляют сонеты.Все разбито, все стало ничем — ни любимой жены,ни прежних объятий,Только б вслед за ребенком этим идти… Что сказалон в угаре мечты и проклятий?Наполовину понятно, что он говорит, но достаточнои половины.Вдаль глаза его синие смотрят, и если беду навлекают,то в этом они неповинны.Слабый Верлен! Оставайся отныне один, ибо дальшене мог ты идти.Уезжает Рембо, не увидишь его никогда, и в углутвоем можно найтиТолько то, что осталось теперь от тебя — нечтополубезумное, правопроядку грозящее даже,И бельгийцы, собрав это нечто, в тюрьме его держатпод стражей.Он один, он лишился всех прав и душой погрузилсяво мрак.От жены получил он решенье суда: расторгаетсябрак.Спета Добрая Песня, разрушено скромное счастье его.На расстоянии метра от глаз, кроме голой стены —ничего.Мир, откуда изгнан, — снаружи. А здесь толькотело Поля Верлена,Только рана и жажда чего-то, что не ведает болии тлена.Так мало оконце вверху, что и свет в нем душутомит.Неподвижно весь день он сидит и на стену глядит.Место, где он теперь заключен, от опасностей служитзащитой,Это замок, который на муки любые рассчитан,Он пропитан весь кровью и болью, как Вероникиодежды…И тогда наконец этот образ рождается, это лицо,словно проблеск надежды,Возникает из глуби времен, эти губы, которыене говорят,И глаза эти, что погружают в тебя свой задумчивыйвзгляд,Человек этот странный, который становитсягосподом Богом,Иисус, еще более тайный, чем стыд, и поведавшийсердцу о многом.Если ты попытался забыть договор, что тогдазаключил,О несчастный Верлен, как же ты не умел рассчитатьсвоих сил!Где искусство — добиться почета со всеми своимигрехами?Их как будто и нет, если скрыть их сумели мы сами.Где искусство — по мерке житейской, как воск,Евангелье мять?Грубиян безобразный, ну где тебе это понять?Ненасытный! Немного вина в твоем было стакане,но густ был осадок на дне,Тонкий слой алкоголя — и сахар поддельныйв вине,Было сладости мало — но желчи хватило вполне.О, как винная лавка редка по сравненью с больничнойпалатой!И как редок печальный разгул по сравненью с твоейнищетою проклятой!Двадцать лет в Латинском квартале была она таквелика, что скандалом казалась скорей.Нет земли и отсутствует небо — ни Бога нет, ни людей!И так до конца, покуда тебе не позволено будетс последним дыханьемПогрузиться во тьму, повстречаться со смертьюсогласно с твоим пожеланьем:У проститутки в каморке, прижавшись лицомк половице,В наготе своей полной, подобно ребенку, когда онродится.[113]
