Без сомнения, Лука Порфирьевич брал отгул для того, чтобы никто не мешал ему выпить, пропустить или тяпнуть — в русском языке есть много слов для обозначения этого нехитрого дела. Он приветливо встретил гостя, и Васе угрожать ему не хотелось. "Все-таки старый человек, — думалось ему. — И даже, может быть, птица".
— Лука Порфирьевич, — мягко заметил он, — вы знакомы со всеми делами Леона Спартаковича и часто бываете в его квартире. Скажите, пожалуйста, вы не встречали у него девушку?.. Ну, как вам о ней рассказать… Белокурая, загорелая, голубые глаза. Одета по-дорожному, в курточке и джинсах.
Лука Порфирьевич распечатал вторую бутылку, выпил и, крякнув, понюхал корочку хлеба.
— Была, да сплыла.
— Где она, что с ней случилось?
Пятна и полосы солнечного света дрожали на стенах, потолке и на полу, становились то шире, то уже — можно было подумать, что и они волновались не меньше, чем Вася.
— Не скажу. Государственная тайна! И вообще, кто ты такой? Откуда ты взялся на мою голову? Вот я бы сейчас пел или спал, а мне нужно с тобой разговаривать. Почему? За что? Берет человек отгул, запирается, чтобы его оставили в покое эти бумажные хари, выпивает, закусывает. Ну почему… — он смахнул слезу, — почему я должен выдавать тебе государственную тайну?
— Ну вот что, — тихим, страшным голосом сказал Вася, — или вы мне скажете, где она, или я сейчас же докажу, что мне известны некоторые если не государственные, так весьма опасные для вас тайны.
— Ох, испугал!
— Считаю: раз! — Он помедлил. — Два!
Секретарь ухмыльнулся, выпил еще стаканчик и закусил селедкой.
— Три. Ну, Лука Порфирьевич, теперь держитесь. Кстати сказать, вы верующий?
— А тебе какое дело? Ну, допустим, да! И он демонстративно перекрестился.
— Так вы считаете, что поп не должен называть новорожденного Ричардом Львиное Сердце?
Вам случалось видеть, как трезвеют очень пьяные люди? Нежные, пушистые шарики хмеля вылетают из головы и растворяются в воздухе, как в раскрашенном сне, и некоторые, прежде чем растаять, по-детски гоняются друг за другом. Сразу же все становится на свои места, откуда-то появляется ясность, похожая на грубый, неотесанный камень, — ясность, которая дает понять, что с ней шутки плохи.
Именно это произошло с нашим секретарем, когда он услышал об упрямом попе. Но он сдался не сразу.
— Какой такой Ричард? — спросил он беспечно и слегка задрожавшей рукой поставил на стол стакан. — Не слыхал!
— И даже удалось ли Жабину отравить жену, не слыхали? — с любопытством спросил Вася.
Плоские тусклые глаза человека-птицы вспыхнули от страха и изменили цвет, вылезли из орбит, и откуда-то появились длинные, мелко хлопающие ресницы. Все это, казалось, дошло до предела и не могло удвоиться. Однако удвоилось, когда Вася спросил:
— И неужели вы, наивный человек, поверили, что покойная девочка была похожа на собачку?
Остолбеневший Лука Порфирьевич со стуком, тяжело рухнул на колени.
— Сколько?
— Не продается, — громко ответил Вася и так стукнул кулаком по столу, что бутылки и стакан подпрыгнули и скатились на пол.
Секретарь горестно покачал головой.
— Его Высокопревосходительство посадил ее в землю, — одними губами прошептал он. — В парке за домом, под флаговой сосной.
И вдруг легкое, счастливое чувство охватило Васю. Он вспомнил ночь, которую провел в парке. Вот почему его как магнитом тянуло к молоденькой иве!
Взъерошенная груда перьев, из которой торчали горбатый клюв и длинные голенастые ноги, лежала перед ним.
— Еще один вопрос, Лука Порфирьевич, — сказал Вася. — На полу в соседней комнате лежат деньги… Я понимаю, это взятки. Но почему вы положили их на пол?
— Сушу, — еле слышно ответил секретарь. — В подвале сыро. Плесневеют, будь они прокляты.
Вася засмеялся и вышел.
Конечно, было бы гораздо лучше, если бы Ива сама рассказала о том, как она оказалась в Шабарше. Но, к сожалению, она об этом ничего не знала. Появление «мерседеса» не осталось бы незамеченным в Котома-Дядьке. Поездом Леон Спартакович воспользоваться не мог — станция Шабарша не значится в железнодорожных расписаниях. Остается предположить, что он усыпил Иву, а потом улетел вместе с нею по воздуху, хотя регистраторам, даже в чине Главного, летать категорически запрещено.
Так или иначе, она очнулась в незнакомой комнатке, в незнакомом доме и увидела незнакомого человека, который старательно гладил белье на старомодной, обитой войлоком доске. Да полно, человек ли это? И если человек, то женщина или мужчина? На лысоватой головке лежали в беспорядке какие-то кисточки, похожие на перья, нос был удивительно похож на клюв, однако на нем сидели очки. Из широких штанов торчали крепкие птичьи лапы. И — самое удивительное на нем был грязный, перетянутый поясом длинный передник. Бутылка водки стояла на окне, время от времени он прикладывался к ней и негромко напевал:
Ни про друга, ни про недруга,
Ни про милого, ни про немилого.
Несмотря на странную внешность, в нем было что-то уютное.
