"Придется скрываться, ведь меня могут узнать! Куда бежать?" — спросил он золотистый шар, на котором очертания суши терялись, потонувшие в беспредельном пространстве воды. И глобус молчаливо ответил: в основании Апеннинского полуострова, который всем школьникам кажется сапогом, в Италии, на берегу Адриатического моря зажглась прозрачная точка. Венеция! Все ли изменилось в Венеции? Нет, по-прежнему стоят лошади на соборе святого Марка, по-прежнему он сверкает цветными отблесками при свете вечерней зари. И шаги в глухих переулках звучат по-прежнему как будто из заколдованной дали.
— Лука!
Секретарь нехотя приоткрыл дверь.
— Зайди! А может быть, где-нибудь еще осталась бутылочка?
— Откуда же? Только в энзе.
— Ну и что ж! Пополним при случае. Тащи!
Лука Порфирьевич ушел и вернулся с подносом, на котором стояли бутылка, две рюмки и лежал нарезанный, слегка позеленевший сыр. Они выпили и закусили. Леон Спартакович вздохнул.
— Послушай, у тебя когда-нибудь бывает тоска?
— Бывает.
— А запои у тебя от чего? От тоски?
— От страха.
— Боишься?
— Боюсь.
— А чего ее бояться? Мне, например, даже хочется иногда умереть.
— За чем же стало?
— Не выходит!.. У тебя когда-нибудь была мама?
— Помилуйте, Леон Спартакович, какая же у меня может быть мама? Ведь я не то человек, не то птица. Таких, как я, закажи — не выродишь.
— И у меня не было.
Они выпили не чокаясь и налили опять.
— Послушай, Лука… Я давно хотел спросить… Ты верующий?
— Верующий.
— Значит, ты считаешь, что боги все-таки есть?
— Не боги, а бог.
— Нет, брат, он не один. Их много. И они, понимаешь, на меня сердятся.
— За что?
— А я их обманул. Должен был умереть и не умер. Ш-ш-ш! — стуча зубами, еле выговорил Леон Спартакович. — Слышишь? Едет!
— Кто едет?
— Известно кто! И как это может быть, что человеку ничего не надо?
— Почему ничего? Ему много надо.
— Ты думаешь? А тебе не страшно? Ведь ты без меня пропадешь.
— Здравствуйте! Почему же я без вас пропаду? Опытный человек всегда пригодится. Тем более птица.
— Может быть. А ты знаешь, я только теперь догадался, что им было очень больно. — Леон Спартакович бледно улыбнулся. — Как ты думаешь, почему я все это делал?
На этот вопрос Лука Порфирьевич ответил мудро:
— Не черт копал, сам попал.
Зимой, надеясь вздохнуть свежим, прохладным воздухом, люди из раскаленных под солнцем городов едут в пустыню. Но не пустыня, а пустота простиралась вокруг так далеко, как может видеть человеческий взгляд. Ни одна самая маленькая травинка не могла пробиться через кремнистую почву, и тяжелый танк прошел бы по ней, не оставив следа.
Поле, на краю которого стоял дом Главного Регистратора, было покрыто толстым сукном — ведь через сукно не прорастает трава, плотно закрытая от воздуха и света.
Вася был сдержан и молчалив — он обдумывал предстоящую встречу. Кот пугливо моргал, подкручивал лапкой усы, притворяясь, что готовится к бою. Ива? Вот кто был искренне удивлен, увидев потемневший, обветшалый дом, на фасаде которого два балкона — маленький и большой — с тоской поглядывали друг на друга. Почему-то почти всю дорогу она повторяла знаменитый пушкинский стих:
Увы! Ни лукоморья, на златой цепи, ни кота, которого она надеялась познакомить с Филей! Неужели в этом доме с проломившейся черепичной крышей действительно живет старый волшебник, проживший такую опасную и занимательную жизнь?
Вася выскочил из машины, быстро поднялся по ступеням веранды, постучал, и приодевшийся Лука Порфирьевич — в парадном сюртуке, в галстуке, повязанном бантиком, в штанах с шелковой генеральской полоской — широко распахнул дверь.
— Боже мой! Кого я вижу! — закричал он, стараясь, чтобы кисточки, появившиеся теперь и над губами, не мешали ему улыбаться. — Радость-то какая! Именины сердца! Недаром мой-то все твердит: "Где мой Лоренцо?" Или даже иногда: "Где мой Василий Платоныч?"
Как ни странно, почему-то обрадовался и Вася. Впрочем, Лука Порфирьевич не дал ему открыть рот.
— Как изволит поживать ваша, с позволения сказать, подруга? Ах, вот и она! Надеюсь, что ей не повредило пребывание в другом естестве? Ну как же! Лес! Живая природа! Органический мир.
— Мяу! — рявкнул Кот.
— Ах, и Филипп Сергеевич здесь? Очень приятно! Как поживаете, дорогой Филипп Сергеевич?
— Мяу! — повторил Кот, и это было грозное «мяу», напомнившее Васе, куда и зачем он приехал.
— Мне бы хотелось увидеть Леона Спартаковича, — твердо сказал он.
— Да ради бога! Милости просим! Пожалуйста! Ваше Высокопревосходительство, где вы? Да что же я вас, Василий Платоныч, на пороге держу! Милости просим!
— Я жду его здесь, — твердо сказал Вася.
— Ах, здесь? Почему же здесь? Тогда я мигом. И он вынес из дому два плетеных кресла и поставил между ними стол.
