Обломова играет Табаков — и исполнение этой роли — глубоко поучительно даже для опытного профессионального актера. Это стремление скрыть «кухню» своей мучительно трудной работы. Это надежда постигнуть образ во всей его глубине, это надежда изобразить не человека, а явление. Редко с такой отчетливостью, с такой почти физической осязательностью можно увидеть борьбу таланта с самим собой, которая неизбежна в подлинном искусстве, а в кинематографе подчас окрашивает все произведение в целом. Можно ли сказать, что борьба Табакова помешала ему изобразить другую борьбу — Обломова с «обломовщиной»? Не знаю. Думаю, что только сам артист может ответить на этот вопрос.
Как и в романе, Обломов умен, доверчив, благороден, любит жизнь. Как и в романе, любая сложность пугает его. Он и лень свою любит, потому что она проста и не требует никаких усилий.
В черновиках романа сохранились страницы, рассказывающие о позах, в которых любил лежать Обломов. И хотя Гончаров полунасмешливо, полупечально отрицал автобиографичность своей знаменитой книги, искусство знатока, с которым изображены эти позы, уличает его.
Любовь к Ольге — «фейерверк, взрыв бочонка с порохом… ослепление» — срывает Обломова с дивана. Но одновременно вступает в силу боязнь сложности, соединенная с «поэзией лени». Страх перед сложностью любви заставляет его отступить, и склонность к беззаботности, неподвижности, покою побеждает.
Но если Обломов в фильме как бы вторит Обломову в романе, фигура Штольца преображена и, как это ни парадоксально, сильнее и определеннее в фильме, чем в знаменитой книге. Сам Гончаров неоднократно признавал, что Штольц не удался ему как цельная личность. И действительно, он как бы
Любопытно, что эта удача пришла к Михалкову как бы против его желания. «Нам хотелось, — пишет в авторском предисловии режиссер, — повести разговор не об обломовщине, а об опасности, если так можно выразиться, штольцовщины, о прагматизме, вытесняющем, пожирающем в человеческой душе духовность». Но в фильме Михалкова фигура Штольца отнюдь не лишена духовности. Он человек деятельный, энергичный, но в нем нет рассудочно-холодного отношения к жизни. Он способен на глубокое чувство, он верный друг, он человек чести. Достаточно только одного примера, а их в фильме — немало. Отъезд семнадцатилетнего Штольца из семьи, уход из дома надолго, может быть навсегда, у Гончарова дан очень скупо, на одной странице. Отец возвращает юношу, едва тот тронулся в путь, но не для того, чтобы еще раз обнять, а для того, чтоб подтянуть на лошади подпругу. А в фильме эта страница вырастает в удивительную по своей силе сцену. Перед глазами зрителя юноша, с тоской покидающий родной дом, решительный, но с трудом одерживающий первую победу над собой. Не думаю, что в воображении Гончарова мог возникнуть Штольц, утирающий слезы. Эта сцена, кстати сказать, превосходно сыгранная Ю. Богатыревым, закладывает основу нового понимания Штольца как личности, чувствующей тонко и сложно. Именно здесь одним взглядом схвачена фигура, и развитие характера идет естественным и верным путем.
Но пора сказать несколько слов о том, что название «Несколько дней» в конечном счете не оправдано. Перед зрителем проходит вся жизнь героя. Но в конце она не показана, а рассказана, притом рассказана немногословно. Упоминаются неизвестные зрителю лица. Конец как бы наспех брошен, не найден.
Сложность задачи именно в этом отношении более чем очевидна. Ведь побеждает «пустота», душевный распад — эта сторона и сделала роман Гончарова знаменитым. Но для того, чтобы показать поражение Обломова, надо было, очевидно, дополнить фильм новыми сценами, угрожающими скукой. Гроза прошла, сменилась тихим, моросящим дождем — как изобразить роковое значение этой однообразной, тихой, повторяющейся жизни на экране?
