В середине пятидесятых годов Николай Заболоцкий увлекся мыслью пересказать для современного читателя русские былины и уже принялся за дело. Былина об исцелении Ильи Муромца была приложена к его письму в Детское издательство, в котором он изложил принципы работы. К сожалению, работа не была осуществлена, а между тем могла бы стать событием в нашей литературе. Ведь былины, к которым, надо отметить, наши дети навсегда теряют интерес еще в школе, полны неожиданных поворотов, необычайных приключений. Они вовсе не растянуты, напротив — лаконичны. Ритм подчеркивает преобладающее значение торжественности, величавости и одновременно смягчает резкость, без которой нельзя обойтись в описании острых столкновений. Нетрудно представить себе, как прочитал бы, как по-новому рассказал бы их Н. Заболоцкий! Они стали бы увлекательным чтением для детей и взрослых.
Я не сравниваю эту обещавшую многое, по, к сожалению, едва начавшуюся работу с «Легендой об Уленшпигеле» и вспомнил об этом, потому что Ш. де Костер всю жизнь подвергался — и подвергается до сих пор — нападкам со стороны ревнителей фольклора. он прожил героическую и глубоко несчастливую жизнь.
«Странно, гений тотчас же вступает в разлад с имущественной стороной жизни, —
писал Ю. Олеша в книге «Ни дня без строчки». —
Кто этот однорукий чудак, который сидит… под деревянным навесом и ждет, когда ему дадут пообедать две сварливые бабы: жена и дочь? Это Сервантес. Кто этот господин с бантом и в тяжелом цилиндре, стоящий перед ростовщиком и вытаскивающий из-за борта сюртука волшебно не заканчивающуюся, бесконечно выматывающуюся из-за этого щуплого борта турецкую шаль? Это Пушкин».
Цитату можно продолжить: «Кто этот нищий учитель, за которым ухаживает женщина, обезображенная волчанкой, и который, смеясь и задыхаясь, рассказывает уличным торговкам о том, как Ламме раскормил монаха? Это Шарль де Костер».
Не менее печальна и судьба его книги. Он бросил службу, влез в неоплатные, до конца жизни, долги, чтобы написать ее. Первое издание (1857) прошло почти незамеченным. Второе появилось лишь через четверть века (1893). Война 1914—1918 годов, в которой Бельгия оказала немцам упорное сопротивление, привлекла к «Легенде об Уленшпигеле» мировое внимание, но в самой Бельгии книга продолжала — и продолжает — оставаться в тени, и на это существуют особые, исключительные причины. Они станут ясны из двух цитат, принадлежащих исследователям Ш. де Костера. Отдавая должное поэтическому блеску «Легенды», С. Hanlet называет ее «пристрастным, грубым, несправедливым памфлетом:
«Слепая ненависть к духовенству одушевляет автора, связанного с либеральными философами и политиками шестидесятых годов… Он не видит разницы между королевской инквизицией, подчас жестокой и несправедливой, и умеренными действиями духовенства… Монахи, священники, епископы, даже сам папа изображены как преступники, святые мученики смешаны с грязью, наши самые глубокие религиозные убеждения кощунственно растоптаны… Кто же наделен всеми добродетелями? Кто защищает свободу совести и страны? Гёзы — шайка разбойников, находящаяся вне закона… Никогда еще наша история не была так искажена, а фламандский народ не был так высмеян и унижен» (1946).
А вот что пишет Жозеф Ганс, редактор и комментатор первого научного издания «Легенды», вышедшего лишь в 1959 году:
