– Так себе, – сказал он. – Сон нельзя вышить на ковре, да еще гладью. Добро бы крестиком – это проще. Свеча не горит, но почему-то светит. Здравый смысл говорит, что это невозможно.
– Поэзия и есть возможность невозможного, – возразил Вася. – Мне эта строчка как раз очень нравится. Во сне трудно довести до конца то, что видишь. Все мерещится, ускользает, плывет.
– Если трудно довести до конца, не надо и начинать, – возразил Кот.
– Вот и видно, что ты ничего не понимаешь в поэзии. Как раз надо начинать, как бы это ни было трудно.
Кот фыркнул.
– Я сам сочинял стихи, – сказал он. – И если бы умел писать, давно издал бы собрание своих сочинений. В поэзии самое главное – здравый смысл. И польза. Для себя и других. Я бы сравнил поэзию с ловлей мышей. Когда я лювлю мышей? Когда хочется есть. И писать стихи надо, когда хочется есть.
Вася покраснел.
– Я очень сердит, – сказал он. – И, откровенно говоря, с трудом удерживаюсь, чтобы не надрать тебе уши. Может быть, ты хочешь узнать, почему я удерживаюсь?
– В самом деле, почему? – спросил заинтересованный Кот.
– Потому что ты старик в сравнении со мной и я почувствовал бы себя неловко, надрав старику уши.
– Мяу! Если тебе так уж хочется, пожалуйста, – надменно сказал Кот. – И меня, кстати, еще нельзя назвать стариком. Мне только что минуло девять. Но я спросил "почему?" в смысле "за что?".
– Ты действительно не понимаешь или притворяешься, киса? – спросила Ива.
– Во-первых, я тебе не киса. А во-вторых, с какой стати стал бы я притворяться? То, что я сказал, это современный взгляд на поэзию. А вы, ребята, даром что вы ребята, живете в девятнадцатом веке. Ну вот, например, ты пишешь:
…подобно
Венецианской шелковой галере.
Между тем галера – военное судно, на котором обычно гребцами были каторжники.
– Гондола не рифмовалась.
– Почему? На «гондолу» сколько угодно рифм. Например, «радиола».
– Не обращай на него внимания, Ива, – сказал Вася с досадой. Стихотворение хорошее. Тебе не кажется, что каждый раз, когда мы встречаемся, между нами что-то происходит? И хотя сегодня четвертый день, как мы не расстаемся, тоже что-то произошло.
– Может быть, мне удалиться? – иронически улыбаясь, спросил Кот.
– Я видел сон, который как будто шагнул ко мне из первой, давно забытой жизни. И ты угадала его в своем стихотворении. Неужели старый Ворон сказал правду и я четыреста лет назад действительно был молодым венецианцем и ухаживал за девушкой с золотыми волосами, на которую, как на тебя, нельзя было смотреть не улыбаясь?
Это было свежее сентябрьское утро – осеннее равноденствие, когда ночь, которая долго гналась за днем, наконец догнала его и стала неторопливо перегонять минута за минутой.
Дорога шла вдоль какой-то речки, по высокому берегу, спускавшемуся к воде ровными террасами, которые как будто просили, чтобы их назвали этим полузабытым словом.
Филя, давно соскучившийся по свежей рыбе, попросил остановиться. Он заметил лодку у противоположного низкого берега, а в лодке человека в кожухе, очевидно ловившего рыбу.
– Точнее сказать, наловившего, – облизнувшись, сказал Филя. – Держу пари, что здесь водятся щучки. Он наловил их на блесну, а теперь направляется прямехонько к нам.
Вот уже стал виден и человек, сидевший в лодке, – худой, с длинной шеей, с голой грудью. Вася различил даже крестик под распахнувшимся тулупом. Для теплого осеннего дня лодочник был одет очень странно; но еще страннее показалось то, что, уже приблизившись к берегу, на котором остановился «москвич», лодка круто развернулась и пошла обратно, пересекая реку.
– Забыл что-то, шляпа! – с досадой заметил Кот. – Эй ты, дядя! Рыбу продаешь?
Но пришлось ждать долго. Часа полтора, не трогаясь с места, они наблюдали за этой переправой, даже Ива, которой не терпелось поскорее тронуться в путь, замолчала, быть может надеясь на новую неожиданность – ведь прошло два дня после встречи со старым Вороном и она уже начинала скучать. И надежда оправдалась.
Туда и обратно! Что-то не только бессмысленное, но непоправимое, обреченное было в этом повторяющемся движении. Туда и обратно!
На середине реки лежал маленький островок, поросший лозой, – почему лодочник так далеко обходил его, хотя островок выглядел приветливо и мирно? Лодка сновала, как челнок в швейной машине, – туда-назад, туда-назад. И хотя время от времени человек в тулупе, отдыхая, сушил весла, не проходило и двух-трех минут, как он снова пускался в свой бесконечный путь.
Недолго думая Вася сбежал вниз, разделся и, дождавшись, когда лодка приблизится к берегу, прыгнул в воду и схватился руками за борт.
– Здравствуй! – сказал он весело. – Мне на ту сторону. Не перевезешь?
