– Надо держаться, Василий Платонович, – солидно заметил он в заключение, стараясь не очень жалеть бледного, осунувшегося Васю. – Не съел же он ее, в самом деле? И вот что, мне кажется, необходимо сделать: провести в этом доме не ночь, а день. Спрятаться, скажем, в кабинете секретаря и послушать, о чем он толкует со своими просителями. Короче говоря, повторить разведку, но не ночью, а днем.
Вася задумался.
– Возможно, ты прав, – сказал он. – Кстати, пока ты бродил по дому, я бродил по старому парку за домом. Сам не знаю, почему меня как магнитом потянуло в этот заброшенный парк. Ты не поверишь! Я до полночи просидел под молоденькой и, мне кажется, недавно посаженной ивой.
В этом городке, освещенном пятнами на солнце, особенно неприятен был однообразный, шелестящий, непрерывающийся гул. Правда, днем его трудно было заметить, он как бы растворялся в звуках пролетавших самолетов, в шуршанье машин, в шарканье пешеходов. Однако он все-таки мешал Филиппу Сергеевичу, когда рано утром, еще до приема, он снова явился в дом Леона Спартаковича и занял наблюдательный пост в кабинете секретаря под шкафом. Не прошло и десяти минут, как он навострил не только уши, но, если можно так выразиться, и глаза, потому что за столом на соответствующем месте появился не секретарь, а странное существо, похожее на птицу.
Дело в том, что в мире животных – Кот этого не знал – существует птица, внешность которой убедительно доказывает, что все секретари в мире чем-то похожи друг на друга. Голова его (или ее) была украшена кисточками, похожими на кисточки для клея, а за ушами торчали гусиные перья, которыми, как известно, столетиями пользовались канцеляристы всех времен и народов. Остренькие кисточки, впрочем, висели и над глазами, заменяя брови. Голова этой птицы-секретаря была надменно втянута в узкие плечи, плоские глаза глядели недоверчиво, и вся скучная, неискренняя внешность – от горбатого клюва до цепких лап, крепко стоявших на полу, – как бы говорила: как вы там ни вертитесь, а без нас, секретарей, вам не обойтись.
Вот какую личность (впрочем, облаченную в длинный черный сюртук и щегольские серые брюки) увидел за конторским столом наш Филипп Сергеевич. Звали личность, как это вскоре выяснилось, Лука Порфирьевич – редкое, однако чем-то внушавшее известное почтение имя…
Первое дело, которым он неторопливо занялся, было связано с тем обстоятельством, что на его похожем на птичий клюв носу не держались очки. С помощью расплавленного сургуча он надежно укрепил их и, задумчиво почесавшись, нажал кнопку звонка.
Тот самый добродушный толстяк, который показал нашим путешественникам, где находится гостиница "Отдохновение души", боязливо, на цыпочках вошел в комнату и низко поклонился секретарю. И на этот раз он был с туго набитым портфелем.
– Доброе утро, Лука Порфирьевич, – сказал он, осторожно поставив портфель на пол.
– Здравствуй, Жабин, – равнодушно ответил секретарь. – Ну что? Надоела?
Толстяк скорбно вздохнул.
– Уж так надоела, что больше силы нет.
– А ты держись! Недокукой города берут.
– Вот уж как люблю раков, а вчера посмотрел на нее и подавился. Еле откачали. Главное, что бабе уже пятьдесят лет. Она же, нельзя не сказать, свое отжила.
– Ну смотри, Жабин. Потом не жалей. А то приходит всякий тут, просит ликвидировать, а потом плачется. Ведь один останешься!
У толстяка забегали глаза, и Кот, с изумлением слушавший эту более чем странную беседу, заметил, что круглый зад его так и заходил ходуном.
– Почему же один? – спросил он. – У меня есть племянница, и, между прочим, отличная хозяйка. Пончики жарит – обьедение. Кончила курсы кройки и шитья.
– Знаем мы этих племянниц, – заметил секретарь.
– Лука Порфирьевич! – Толстяк сложил ладони. – Как перед истинным богом! Ведь она даже и не почувствует ничего. Другое дело, если бы она была на государственной службе и, как положено, превратилась бы постепенно в какой-нибудь документ – я, так и быть, дождался бы, что поделаешь! Так ведь она, сволочь, домохозяйка! Она трудовую книжку никогда в глаза не видела. И здорова! – Толстяк закатил глаза. – Еще пятьдесят лет проживет. Дозвольте, Лука Порфирьевич. А я вам… Я вас отблагодарю. Все ее побрякушки на другой день после поминок будут как пить дать у вас. А между ними, кстати, есть колечко… с таким бриллиантиком…
– Колечко, – проворчал секретарь. – Небось стеклышко какое-нибудь.
– Лука Порфирьевич, – положив руку на сердце, сказал толстяк, благородное слово честного человека – полтора карата.
Секретарь почесал пером свои кисточки над глазами и задумался.
– Но, само собой, после того как она, так сказать, бух-булды, – никакой анатомии, вскрытия тела и прочей там науки, – одними губами прошептал толстяк. – И почему же только колечко? В виде признательности я вам…
