Вернадский полностью

Особенно удручает падение религиозных идеалов в народе даже в тех его элементах, которые более или менее сознательно принимали религию. Сам он вырос в либеральной среде, где вера давно испарилась как реакция на принудительно-государственное ее насаждение. Но рост образования в народе, появление массы интеллигенции, рост земства и городского самоуправления привели на рубеже веков к чему-то похожему на религиозное возрождение. Изменилась приходская жизнь, появились религиозные мыслители, хотя бы его друг Сергей Трубецкой. Удивительным образом в этой свободной атмосфере сын Георгий стал сознательно религиозным юношей. В университете его друзьями стали будущие священники Павел Флоренский, Михаил Шик.

В эти дни Владимир Иванович получил от сына письмо из Перми, где Георгий читал курс русской истории в местном университете. Георгий писал о подъеме религиозных чувств.

Вернадский прочитал это письмо Короленко, с которым немало встречался в эти весенние дни 1918 года. Писатель верит в силу религии, записывает Владимир Иванович, но полагает, что Церковь сама должна измениться, пересоздаться, обновиться. Короленко ценит религию только за моральное воспитание, за проповедь любви и братства. Но Вернадский смотрит глубже: «В церкви же одни формы и попытка оживить их может привести только к реставрации. Они (Короленко и его дочь Софья Владимировна. — Г. А.) совершенно не сознают иррациональной стороны религии.

Для меня эти вопросы сейчас стоят очень остро. Если бы я был безразличен в религиозном настроении или принимал основы христианства, я вошел бы в свободную православную церковь. Но для меня основы ее неприемлемы. А вместе с тем я считаю православие (свободную церковь) и христианство меньшим врагом культуры, чем заменяющий религию социализм в той форме, в какой он охватывает массы»¹³.

Найти нравственную опору в вере — для него недостаточно. Вера во что? В некие вне человека находящиеся духовные сущности — для него это немыслимо. Никогда было немыслимо, а теперь, в период крушения всей жизни, на краю всех бездн, — и подавно. Только в себе самом можно найти тот источник, к которому можно припасть. Только творческая жизнь устанавливает мир вокруг, утверждает его среди хаоса страстей и разрушений. Только творчество дает надежду. «Работаю много над живым веществом. И здесь нахожу опору. Сильно презрение к народу моему и тяжело переживать. Надо найти, и нахожу опору в себе, в стремлении к вечному, которое выше всякого народа и всякого государства. И я нахожу эту опору в свободной мысли, в научной работе, в научном творчестве»¹⁴.

В эти дни читает Достоевского, том за томом. Раньше никогда его не любил и не ценил. Теперь в годину перемен и переосмыслений начинает понимать его мятежную душу. «Чтение Достоевского открывает передо мной много нового — нового мне великого писателя-гуманиста. И такие вещи, как “Белые ночи”, “Маленький герой”. В них сквозит та мысль, которая дорога мне. В жизни человека иногда настоящей жизнью является один миг. Но из-за этого мига, какую бы разнообразную форму он ни принял (а он может принять самую бесконечно разнообразную форму), вся жизнь человека приобретает иной смысл. Этот миг, иногда, будет ли это глубокий порыв Эроса в разных формах, религиозного переживания и углубления, подвига самозабвения и любви к другим, художественного проникновения или научного творчества или чего-либо другого — философского понимания или действенного проявления личности — безразлично — есть часть того вечного, что строит сущность живого вещества, одним из проявлений которого мы являемся…»¹⁵

Так в эти осенне-зимние полтавские дни в нем зреет переворот огромного значения. Приближается миг, момент истины. Он еще не знает, что до этого мига осталось ровно два года. Незаметно даже для такого чуткого самоаналитика меняется индивидуальный внутренний строй, вырастают иные ценности. То, что казалось помехой для общественной и политической деятельности, выходит на первый план и оттесняет злобу дня. Недаром летом прошлого года в Шишаках ему вдруг как с космических высот вечности предстало жалкое мельтешение людей на планете. С другой стороны, вчитывание в биологическую литературу дает неожиданный эффект: связь общественной жизни с жизнью космической, природной. И в общественной жизни необходима та же искренняя и глубокая перестройка, какая требуется в науках о Земле. Выходит, что, идя вглубь себя, сосредоточиваясь на своей мысли, он и не отвлекается вовсе. В глубине все связано со всем.

Переворот все яснее: «У меня сейчас такое чувство, что надо отдавать силы жизни всей не только организационной [работе] или планам, но творческой в самом подлинном смысле, в создание духовных ценностей, исходящих от человеческой личности, а не от тех или иных форм государственной или общественной жизни. В отличие от моего обычного настроения, мне хочется раскрыть свою личность, свои мысли, свои знания, все духовное содержание моей природы до конца, в полной силе, а не сдерживать и ограничивать ее проявления, как это было раньше»¹⁶.