— Поэтому и речи не может быть о том, чтобы вам остаться у них. Слово свое насчет четырех шкур вы сдержите, а большего никто требовать от вас не вправе. К тому же теперь не то время, чтобы связывать себя ненужными обязательствами. Я убежден: есть нечто, что сейчас для всех нас, но особенно для вас, гораздо важнее.
— Что же это?
— Еда.
— И тут вы правы, — ответил весело Шурхэнд. — За последние три дня краснокожие не дали мне даже перекусить.
Ел он с большим аппетитом. Я же в это время, отведя моих спутников в сторону, сказал им, что они должны были предложить ему поесть сразу же, как только он прибыл в лагерь, а кроме того, предупредил, что они не должны в его присутствии произносить слова, сказанные Тибо-така и Тибо-вете. У меня были свои основания для такого предупреждения. Апаначка ничего не сказал на это, только посмотрел на меня грустно-грустно. Может быть, он испытывал то же предчувствие, что и я. Во всяком случае, так мне тогда показалось.
Мы расседлали лошадей. Они прильнули к ручью, а мы занялись обустройством лагеря, стараясь, однако, ни на секунду не терять из виду его окрестностей и своих ружей. Теперь я должен пересказать, разумеется, со слов самого героя рассказа, как Шурхэнд попал в плен к капоте-юта, это интересовало всех нас даже вне всякой связи с четырьмя медвежьими шкурами.
Итак, вот как все было. Шурхэнд проскакал довольно большое расстояние и через четыре дня пути расположился возле ручья, в окрестностях которого не было заметно следов человека. Однако его не покидало ощущение, что кто-то находится рядом. Чутье никогда еще его не подводило, и на этот раз он тоже не ошибся. Совершенно неожиданно перед ним как из-под земли выросли вдруг два индейца — старый и молодой. У обоих в руках были ножи. И в ту же секунду они бросились на него. Но Шурхэнд успел выхватить револьвер и выстрелил. От ствола его револьвера еще полз дымок от выстрела, а вокруг уже было кольцо из индейцев. Револьвер у него, естественно, тут же выбили из рук, а самого связали. Остальное мы уже знали.
За этим рассказом время прошло незаметно. Солнце стояло в зените, значит, скоро можно было ожидать возвращения Виннету. И он вскоре появился. Спрыгнув с лошади, он спросил меня:
— Нашему брату Шурхэнду сообщили все, что ему нужно знать?
— Да, все.
— Он согласен взять эти две медвежьих шкуры?
— Да.
— Теперь надо добыть еще две. Помогать мне будут мои братья Шеттерхэнд и Апаначка. Мы пойдем вместе.
— Куда?
— Искать берлогу медведя, следы которого я видел вчера.
Дик Хаммердал тут же спросил:
— А меня с собой возьмете?
— Нет.
— Почему?
— Тропа там узкая, и поэтому каждый лишний человек будет мешать охоте.
— Дик Хаммердал еще никогда и никому не мешал. А может, вы меня держите за никудышного парня или труса, у которого при виде медвежьего носа душа в пятки уходит?
— Нет. Мы знаем, что у Дика Хаммердала есть храбрость, но иногда он проявляет ее слишком много, а храбрость, если ее слишком много, иногда приносит вред. Бэби старой медведицы преподнес нам на этот счет хороший урок.
— Преподнес он его или нет — какая разница! Я говорю о том, что все, что случилось и может еще случиться с Олд Шурхэндом, касается и меня.
Коротышка Хаммердал был так воодушевлен, что даже суровый Виннету сжалился над ним.
— Хорошо, пусть мой толстый брат идет с нами, — сказал вождь апачей, — но пусть он знает, что если ошибется или не послушается кого-нибудь из нас, то мы больше никогда уже не возьмем его с собой на охоту.
Вы, наверное, уже догадались, что Холберс и Тресков тоже не обрадовались известию о том, что их не берут на охоту. А Шако Матто, когда узнал, что он остается в лагере, спросил, мрачно насупившись:
— Виннету думает, что вождь осэджей стал вдруг никуда не годным воином?
— Нет. Но неужели Шако Матто не может догадаться о том, почему я его оставляю. А кто будет охранять наших лошадей, если придут медведи или враги?
Как и все мы, осэдж знал, что на Холберса и даже Трескова нельзя было, к сожалению, полностью положиться. И потому он почувствовал себя удостоенным высокой чести и гордо произнес:
— С лошадьми ничего не случится. Мои братья могут не думать об этом.
Итак мы пошли на медведя впятером… Минут через десять вышли на тропу и дальше следовали уже строго по ней. Пока тропа шла в гору, мы внимательно всматривались в каждый куст и становились тем осторожнее, чем выше поднимались. Коротышка Дик шел вторым, сразу за Виннету. Им хотелось любоваться: он был просто воплощением бывалого, удачливого и чрезвычайно уверенного в себе траппера. Такого попробуй тронь, он всем им покажет, разбегутся любые медведи — и серые, и черные, и бурые, и серо-буро-малиновые, если таковые где-нибудь отыщутся!
