Григ помнил, кто на каком инструменте раньше играл. Вот Гера, вот Надя, вот Гульнара. Учитель вытянул ладонь и позвал беззвучно: «Гера». На ладонь села дудка. Учитель подбросил её вверх, и она запела над альтом. «Кап-кап», – полилась мелодия прямо на альт, будто десятки капель щёлкали по новеньким листьям. Флейта летала кругами, навевая прохладу, заговаривая страшную боль несчастного альта. Альт погас и заблестел, будто и правда попал под дождь.
Ученики очнулись, растёрли онемевшие пальцы, расправили плечи и теперь, раскрыв рты, смотрели на своего учителя. Они-то считали, что он – несостоявшийся музыкант, призванный только к тому, чтобы обучать их гаммам и диктовать нудные диктанты из года в год. А Григ оказался кудесником. Конечно, он сам об этом не догадывался до сегодняшнего вечера.
Детям удалось не просто подчинить себе инструменты и научиться технике игры. Каждому из них удалось найти такую близкую, тёплую, духовную, дружественную связь со своим вторым голосом – со своим инструментом. Пианино, Флейта, Виолончель – все они были чувствительные живые существа, благородные друзья и верные помощники.
Учитель одними губами назвал контрабас по имени и поманил пальцем, и вот уже налетел гудящий ветерок, обдувая расплавленную скрипку. Скрипка ещё плакала, а смычок, утешая, так и льнул, так и ласкался к ней.
Лида перешла к третьей песне.
На этих словах дети, подпевавшие беззвучно Лидиному Пианино, вдруг запели во весь голос. Виолончель прослезилась. Она снова отдала голос Мите и ни о чём не жалела, наоборот, ей стало легче, уже не так болела под струнами душа.
Кучка подданных Сторожа заметно поредела. Потерявшие свой злобный вид, словно стряхнувшие с себя страшный колдовской сон, они все подтянулись к роялю.
Но дирижёр не собирался сдаваться. Он взялся за тех, кто послабее духом. Словно гром, загремели барабаны. Под барабанный бой Сторож достал её – свою чёрную скрипку.
Как только он заиграл, Лида широко раскрыла глаза и оцепенела. В том же оцепенении она подошла к стене, где жил своей жизнью театр теней. Лохматые тени, похожие на злых существ, протянули к ней крючковатые руки. Одна из теней, с длинным носом, возвышалась над остальными. Флейта присвистнула. Она узнала того самого ночного гостя – Чародея, что был у сторожа в каморке.
Ни Федя, ни Митя, ни учитель с директором не могли сдвинуться с места. Их ноги были прикованы мрачной музыкой, словно железными цепями. Федя поднёс флейту к губам, и она заплакала, совсем как человек.
Директор школы сделал шаг к сцене, но покачнулся и замер на месте.
– Это конец! – пронеслось в голове у Грига.
Вдруг распахнулась форточка, и в зал, вместе с откуда-то взявшимся солнечным лучом, влетела маленькая жёлтая птица. Она бесстрашно уселась на чёрную скрипку и запела, перебивая сторожа. Лида очнулась, тени раздосадованно отдёрнули от девочки руки. Завершив свою солнечную песню, птица клюнула чёрную скрипку, дёрнула за струну, насмешливо тренькнула и улетела.
– Фьюить, фьюить, – поблагодарила её Флейта.
– Фьюить, – раздалось уже за окном.
Сторож с ненавистью посмотрел птице вслед и взмахнул смычком.
– Григорий Иванович!
Дверь широко распахнулась, и в зал вбежала запыхавшаяся Люба.
– Григорий Иванович, я так торопилась, чтобы попасть на ваш концерт! Вот ваша балалайка.
Сторож-дирижёр почернел лицом, чуть ли не сливаясь со своей скрипкой, и теперь полностью оправдывал свою кличку.
Григ не дал ему опомниться. Он схватил свою балалайку и заиграл «Русскую» из балета «Петрушка». Балалайка смеялась, шутила и танцевала. Под её трезвоны на шторах распускались цветы и с шорохом падали на пол. Деревянные ложки выскочили из кармана Семёна Семёныча и пустились в пляс. Бойкие маракасы слетелись на зажигательный ритм и закружились по залу. В хоровод вступили бубны, бубенцы и колокольчики.
