Шуршали конфетные обертки и целлофан редких букетов, всюду раздавался людской говор, слитый в единый поток. Во время антракта в фойе и буфете было полно народу. Ника особенно любила антракты, потому что ее присутствия в гардеробе почти не требовалось, и на это время ее часто подменяла Марья Васильевна. А сама она могла скользить в толпе, незамеченная, являясь одновременно и незнакомкой, и своей. Своей для зрителей, которых половина спектакля уже успела объединить и окрасить в общее настроение, своей для переводящих дух актеров за кулисами. Ей нравилось хватать обрывки фраз, брошенных вполголоса, и сразу определять, кто из зрителей восторженный поклонник, кто заядлый театрал, кто жаждет блеснуть образованием и культурностью перед спутниками. Она не любила снисходительный тон некоторых замечаний и, заслышав такое, замедляла шаг и бросала внимательный прямой взгляд в лицо критику, словно спрашивая с укором: зачем вы так говорите? Впрочем, она признавала, что каждый вправе высказывать что вздумается, но, несмотря на это, ревниво реагировала на выпады в адрес труппы и театра, а от любой похвалы чувствовала сердечную дрожь, будто хвалили именно ее. Во время спектаклей и антрактов она по-особенному чувствовала свою принадлежность театру «На бульваре» и сопричастность всему, что тут происходит.
Сегодня ей снова довелось давать звонки, правда, только после антракта. Дав второй звонок, она юркнула к распределительному щитку, что висел на стене в части заднего коридора, соединяющего грим-уборные с закулисным пространством, и повернула рубильники, наполовину приглушив свет в фойе и переходах, словно советуя зрителям вернуться в зал.
– Через две минуты третий звонок! – громко и безадресно произнесла она в гулкую кишку коридора, изрезанную черными тенями и желтым светом из распахнутых дверей гримерок. – Артистам приготовиться.
И только тут спохватилась, замерла: ее ведь наверняка слышал и Кирилл. Непростительная оплошность! Надо быть поаккуратнее.
Как назло, первыми у кулисы оказались как раз Мечников и Сафина: с беседы Тригорина и Маши начиналось второе действие. Ника замерла, вжавшись в стену у рубильников, мимо прошелестела длинным подолом глухого черного платья Леля, и Кирилл, одергивая полы темно-синего сюртука, прошел совсем рядом, едва не задев девушку плечом в тесноте коридора – призраки минувшей эпохи. Вместо ставшего привычным аромата его парфюма Ника ощутила болгарскую розу: он нес на себе запах Риммы как ее клеймо. Нику Кирилл заметил, вежливо кивнул и поспешил вслед за Лелей на сцену – к поднятию занавеса они оба должны были находиться там. По голосу он ее не узнал, и Ника сглотнула застрявшее в горле сердце.
Остальные по-прежнему ждали в своих комнатках. Система трансляции звука со сцены в гримуборные, липатовская недавняя добыча и гордость, ощутимо облегчила жизнь и актерам, которым теперь не надо было напрягать слух, чтобы услышать реплику на свой выход, и Реброву с Липатовой, контролировавшим этот процесс прежде. Сразу после того, как занавес был поднят, в коридорчике с чемоданом в руках появился юный актер, недавний выпускник училища, играющий Якова. Он переживал, что пропустит нужный момент, и предпочитал подбираться к кулисам заранее.
Ника заслушалась разговором Тригорина с Машей. Слова от многократного повторения она знала не хуже актеров, но, привыкшая к их звучанию из уст Зуева, теперь невольно сравнивала их с манерой Кирилла. Тригорин Зуева был хлыщеватым и недалеким, а у Мечникова выходил тоскующим.
Какое-то непривычное пиканье, похожее на позывные радиостанции «Маяк», коснулось Никиных ушей, и она отвлеклась от размышлений.
– Где Римма? Нам выходить через четыре реплики… – взволнованно прошептал «Яков». Повинуясь смутной, едва ощутимой тревоге, Ника поспешила к гримерке. Звук позывных сменился аккордами, становясь по мере ее приближения все громче, и девушка уже различала бодрый советский мотив. Она распахнула дверь.
– Вы слушаете «Пионерскую зорьку». Здравствуйте, ребята! – донеслось из транслятора вместо чеховского текста из спектакля. Ника задержалась на пороге, глядя на бледное даже под тональным кремом лицо Риммы. Губы у актрисы мелко тряслись.
– Римма, что случилось? Тебе на сцену, – Ника подбежала к ней и схватила за холодные руки. Римма перевела на нее глаза, полные слез:
– Это она. Она выбрала меня. Пионерка…
– Тебе сейчас на сцену. На сцену, понимаешь? – твердила Ника, и сама чувствуя, как от веселой пионерской песенки по загривку пробегает дрожь. Она торопливо выкрутила звук транслятора на минимум, и в тишине стало слышно сбитое паническое дыхание Корсаковой.
– Это она, она чего-то от меня хочет… – Римма обеими ладонями зажала рот. Ее глаза были полны ужаса.
Ника выскочила за дверь, соображая на ходу. Первым делом – к кулисам.
– Что, что там? Где она, идет? – бросился к ней «Яков».
– Ваш выход когда, сейчас? Иди, – приказала Ника. – И дай понять ребятам на сцене, чтобы тянули время!
– Как, я…
– Пошел.
