Мороз, из-за которого в театре «На бульваре» прорвало трубы, оказался последним в эту зиму, а потому самым лютым, озлобленным от ощущения собственной конечности. Теперь по ночам еще примораживало, но с первыми лучами солнца асфальт улиц заливало мутной жижей. Из-под сдувшихся сугробов текла вода, машины фыркали в грязевые усы, проносясь по проспектам, обдавая ошалелых пешеходов московским мартом. Солнце припекало жарко, телесно, словно к лицу прикасается кто-то горячечный, в сухой жестокой лихорадке. Так в город вошла весна, и первый раз за долгое время Ника почувствовала ее внутри себя. Не радостным восторженным оживлением, о котором твердили рекламные щиты, пестрящие слоганами в духе «Весна – пора влюбляться» и улыбающимися моделями, одетыми или скорее раздетыми совсем еще не по погоде, а волнительным, тяжело и неуклонно проворачивающимся в животе колесом со множеством спиц, то холодящих, то обжигающих нутро, то скользящих быстро-быстро, сливаясь в один гладкий круг. Она припоминала, что и раньше, в другом городе, в другой жизни, по весне ее всегда охватывало это щемящее ожидание, как за кулисами перед выступлением. Только она не знала еще, что ей предстоит танцевать – и предстоит ли вообще. И это незнание, томительное, сумасшедшее, накатывало волнами.
Новые сапоги немного жали: в магазине оставалась только эта пара, и Ника решила рискнуть и купить на размер меньше своего. Чисто женская беспечность, подкрепленная торжествующим удовлетворением от каждого пойманного отражения – в витрине, магазинном зеркале, двери павильона метро. Непривычная невесомость после зимней обуви делала шаг легким и скорым. Блестящая кожа и тонкий острый каблук сглаживали неудобство хотя бы тем, что заставляли Нику ощущать себя иначе, забыто: высокой, стройной, хрупкой. Танцевальное прошлое приучило ее и не к таким тяготам, что ей сапоги другого размера! Нет мозолей и ладно, зато есть балетная осанка. Развернув плечи, Ника зажмурилась от наслаждения – ее сущность принимала давно отринутую форму, как рубиновое божоле, вливающееся в бутылку с узким горлышком, и впервые Ника всерьез усомнилась в том, что прожила эти три года
Перед входом в театр этим утром ей пришлось отыскать лужу почище и хорошенько сполоснуть в ней подошвы сапог. На черных кожаных носах подсыхали серые брызги, и Ника по очереди сунула их в сахарный островок снега, накиданный дворниками с крыши. Именно в этот момент она заметила бездомного человека. В углу за крыльцом, на каменной отмостке возле водосточной трубы, схваченной скобами и ведущей к канализационной решетке, под которой неумолчно журчала весенняя вода. Бездомность в нем (или в ней – принадлежность к полу было не разобрать) зияла как болезнь, печать, как нечто, не требующее объяснений, ответов, очевидная и чуждая всем тем, у кого есть дом. Сперва Ника даже не поняла, что это живое существо, скрытое в бесформенном ворохе разномастной одежды, ей знакомо. Оно сидело на корточках, нахохлившись, так что не видно было лица. Поверх заляпанного пуховика наброшена старая растянутая кофта с чужого плеча, бордовая в коричневую полоску, со спущенными в некоторых местах петлями. Совершенно явно этот человек надел все, что у него было, чтобы не замерзнуть прошедшей ночью. Только непонятно, удалось ли ему это. Там, где должна быть голова, покоилась большая меховая шапка, поглотившая своего теперешнего хозяина, надвинутая на самый его лоб. Пальцы поджались внутрь рукавов так, словно этот чудовищный снеговик и вовсе их не имел. Ника шагнула, еще не понимая, хочет ли она помочь или прогнать, – и только тут поняла, что это Дашка. Девочка спала скукожившись и опершись плечом о стену.
Сон не был пьяным: чутко заслышав чье-то приближение, девочка встрепенулась, проворно подняла голову и подскочила на ноги, еще толком не проснувшись.
– Дашка… Боже мой…
Дашка смотрела на Нику, узнавая и не узнавая. И Ника точно знала, что произошло что-то непоправимое, из взрослого мира, и слова не имеют сейчас никакого смысла. В глубине серых глаз ворочалась такая тоска, которой нечего было противопоставить. И, повинуясь интуитивному желанию, Ника шагнула еще ближе. От кофты шел терпкий запах бездомности, перебить который не могла даже свежесть льющейся с крыши капели. От Никиного стремительного приближения Дашка вздрогнула и съежилась – и отступила бы, если бы было куда. Но Ника привлекла ее к себе за плечи и крепко обняла. Шапка соскользнула назад и упала, и тогда Никина ладонь легла на маленький затылок. Только теперь Дашка задрожала, крупно, всем телом.
– Тш… все хорошо… тшш…
Капель лилась обеим за шиворот, но Ника ощущала только запутанные, слипшиеся на затылке волосы и дрожь маленького затравленного зверька, которому некуда деться.
