С верхних этажей вниз по лестнице стекал запах жженого масла и ванили. За эти годы он не изменился: в тридцать восьмой квартире Марья Павловна жарит пончики. Ника не допустила и вероятности, что за это время со своенравной старушенцией что-то могло произойти, а у плиты теперь стоит, заслоняясь от шкворчащих брызг, ее невестка. Нет, ей стало вдруг жизненно важно думать, что все с Марьей Павловной в порядке, а иначе и быть не может. Как в порядке три ряда крашеных почтовых ящиков между первым и вторым этажом, как в порядке коричневые перила, с которых можно было кататься, когда не видят родители («Ника, а ну слезай! А вдруг туда кто-то воткнул лезвие? Распорешь себе все к чертовой матери!»). На третьем этаже вся площадка была уставлена так, что не пройти: подранное кошкой кресло, высокий стеллаж с растрескавшейся полировкой и вынутыми полками, цветочные горшки без цветов в металлической треноге, раскрашенной черно-белыми мазками «под березку». А еще тумбочка, на которой изрядно пованивала хрустальная пепельница, по-советски увесистая, основательная, с волнистыми краями, вся утыканная разномастными окурками, от гнутых гильз «Беломора» и крапчато-рыжего «Кэмела» до женственно-тонких огрызочков, прихваченных морщинистыми помадными оттисками губ. И одинокая лыжа, выглядывающая из-за шкафа ладьей своего носа. Ника уехала из города почти четыре года назад, и еще сколько-то времени до этого она не заходила к Леше в гости – но помнила каждую мелочь, вплоть до щербины в полу его лестничной клетки.
Она остановилась у обитой коричневым дерматином двери. Все тот же дерматин, та же черная заплатка на уровне пояса, те же заклепки: не гладко-круглые, а ребристые, как крохотные зонтики. И пока рука поднималась, ухо уже слышало звонок, что должен раздаться вслед за этим. Сварливое электрическое дребезжание, будто заливается старенькая собачонка. Ника так и не смогла нажать на кнопку – и кашляющая, простуженная трель не прозвучала. Ника все еще оставалась невидимкой и боялась своим появлением потревожить хоть кого-то. Из-за двери доносились очень простые, мирные звуки, быстро-быстро стучал по доске нож, бубнил телевизор, шумела вода в туалетном бачке, хлопала дверь, однообразно пиликал мобильный телефон…
«Лен, чайник вскипел!»
Ника затаила дыхание. Она сразу же узнала голос Леши, и это оказалось намного болезненнее, чем она ожидала. Рука дернулась к звонку, сведенная судорогой на сгибе локтя, и Ника отдернула ее, чтобы не искушаться.
И вдруг «глазок» подмигнул заслоненным светом, и дверь тут же распахнулась.
– Вам кого?
На пороге стояла женщина в китайском халатике, ничуть не скрывавшем рыхлые белые бедра. Ника посмотрела на них, покраснела, подняла взгляд на грудь, к которой хозяйка мастерски, одной рукой прижимала младенца, – и только потом на лицо.
– Лена?
– Мать твою, вот это да…
Леночка, ее давняя подруга, чье отсутствие на протяжении всего этого времени не доставляло никаких угрызений и тревожностей, любопытная Леночка, охочая до слухов и сплетен Леночка – это была она. Справившись с первой оторопью, Леночка заулыбалась, замельтешила, остро чмокнула в щеку, извиняясь, что не может обнять – дочка мешает. И только потом сообразила, крикнула в глубину квартиры:
– Але-еш, брось посуду! Смотри, кто приехал!
«Ему ведь нельзя мыть посуду, экзема», – стрекотнул в Никиных мыслях беспокойный кузнечик. Леша появился в коридоре, на ходу обтирая руки кухонным полотенцем, такой же невысокий и крепкий, надежный настолько, что вот кинься к нему Ника – и он бы без раздумий поймает ее в одну из танцевальных поддержек. Но она продолжала беспомощно переминаться в дверях, и Леша ей не помогал. Он оглядел ее с ног до головы, воинственно и непримиримо, как отец встречает дочь с затянувшейся дискотеки. Повисла до того неловкая пауза, что захотелось побыстрее распрощаться и убраться восвояси. Леночка, стремясь сгладить гнетущее впечатление, затараторила, приглашала войти, Ника, кажется, отнекивалась и ссылалась на дела, даже не вникая в смысл ее и своих слов, машинально. И как дочь, вернувшаяся с дискотеки, хотела только одного – одобрения и усталого вздоха, вселившего бы надежду в ее сердце.
В довершение всего расплакался ребенок, надрывно, в мгновение побурев и посинев личиком, и Леночка, стискивая зубы, почти потребовала Нику зайти, пока сама она будет укачивать младенца. Ника покивала, и подруга скрылась в дальней комнате, напоследок наградив мужа и гостью безгласным подозрением. А они остались стоять на площадке и смотреть друг на друга. Когда в глубине жилища смолк детский плач, Леша очнулся, прикрыл дверь и вжал ее в косяк до щелчка все с той же опасливой гримасой, которую Ника замечала не раз, когда в юности им удавалось улизнуть гулять ночью вопреки запретам родителей.
– Зря ты так… уехала и исчезла. Я ведь тебя искал.
