Я присмотрелась: красивое лицо с шоколадной кожей, блестящими глазами и крупными винными губами. Черные волосы упруго курчавятся вокруг головы. Джинсы и рубашка не новые, но чистые. Вроде не врет.
— Как я могу осуждать? — я пожала плечами. – Каждый справляется, как может. Но знай, если тебе будет трудно или плохо – можешь прийти ко мне. Я – психотерапевт.
Жасмин недоверчиво глянула на меня и вдруг звонко расхохоталась:
— Живой психолог? Ты не врешь? Я думала, вас давно уничтожили нейрохакеры. Выжгли вам мозги.
— Как видишь, не всех. Я осталась и собираюсь продолжить работу. Знаешь место, где можно недорого снять офис?
— Офис в Трущобах? – Жасмин вновь рассмеялась, выбросила окурок и захлопнула окно. – Да у нас такого отродясь не водилось. Здесь тебе не Хоупфул-Сити.
— Если не офис, то комнату. Два кресла, стол. Ничего лишнего.
Она прищурилась, почесала ногтем затылок и неуверенно сказала:
— Можно в нашей школе. Там полно места. Найдется и для тебя.
На другой день, выяснив, где находится эта школа, я поехала туда.
Правительство Хоупфул-Сити не выделяло деньги на школы, расположенные в Трущобах. Ибо Трущоб в городских законах и актах не существовало. Все, что находилось за пределами городской черты – уже не относилось к Хоупфул-Сити. У жителей Трущоб был выбор: уехать, получить гражданство Хоупфул-Сити и отдать детей в «хорошие» городские школы. Либо сдать детей в систему опеки. Или оставаться в Трущобах и учиться, как придется. Без надежды поступить в колледж.
«Кто родился в Трущобах, здесь и останется». И это было правдой. Редко кому из детей удавалось преодолеть высокий барьер, отделяющий жизнь изгоя от «светлого пути» гражданина Хоупфул-Сити. Правда, были те, кто не желал мириться с нищетой и бытовой убогостью и сбегал в благополучный Хоупфул-Сити. А после, пройдя сеанс в нейроцентре, забывал, откуда он родом и кто его родители.
Я оставила машину на пустой парковке и направилась к серому двухэтажному зданию, одной стеной прилепившемуся к унылому кирпичному дому с узкими щелями—окнами. Тяжелая железная дверь школы протяжно скрипнула, когда я потянула ее на себя, будто попросила смазки. Я вошла, отпустила дверь, и она с лязгом закрылась.
В школе тускло горел свет. Напротив входа висела широкая черная доска, на которой мелом писали расписание уроков. В тот день на краю доски кто-то прилепил бумажку с адресом школьной вечеринки. Я подошла ближе и слегка потянула за край – жвачка. Звонков с уроков не было, но, когда я свернула в полутемный коридор, двери классов распахнулись и пространство быстро заполнилось учениками всех возрастов. Запахи дезодоранта, сигарет, дури забили мои ноздри и мне вспомнилась школа моего детства. Чистые белые стены, темные глаза Ника Брэвиса и резкий голос мисс Симмонс, вызывающий меня к доске. Я медленно прошла сквозь журчащую толпу и нашла дверь с надписью «Учительская».
На другой день я приступила к работе. Мне выделили стол и кресло в глубине библиотеки на втором этаже. Окна библиотеки покрывал толстый слой грязи, а пыльные и ветхие книги имели такой забытый вид, будто о них не вспоминали со времен войны.
— Здесь мало кто бывает. Библиотека – не самое посещаемое место в Трущобах. Хотя книг здесь достаточно. Во время войны сюда доставили книги из городской библиотеки, в которую попал снаряд. Потом в Хоупфул-Сити хотели построить новое здание и вернуть книги обратно, но к власти пришли Новаторы, а им ни к чему старые книги из Трущоб. У них, знаете ли, цифровая эра, и всю информацию можно получить, нажав пару клавиш.
Эльза Тейт, директор школы, седовласая, полная, в тонких очках, проводила меня в мой новый «офис». Она же помогла найти пару стульев, которые вкупе с крепким, тяжелым столом и узким креслом, обтянутым виниловой кожей, украсили мой новый «кабинет». Кресло для пациентов я поставила спинкой к двери, а сама устроилась за столом. На другой день Курт объявил в Центре, что в Трущобах появился новый психотерапевт, и ко мне потянулись пациенты.
***
Он пришел однажды вечером, когда школа уже опустела, и лишь в библиотеке еще теплился живой огонек настольной лампы. Меня поразили его глаза. Красивые, небесно-голубые, но полные гнева и боли. Будто он видел все, много пережил, и в его сердце больше не осталось места для надежды и радости.
— Я не хотел приходить, — вместо приветствия сказал он. Его лицо, словно выточенное резцом талантливого скульптора, исказилось усмешкой.
— Но вы пришли, — возразила я и слегка кивнула в сторону кресла. – Присядете на минутку?
Он был высокий, не менее шести футов. Худощавый, но сильный. Я заметила, что вместо левой руки у него бионический протез. Наверное, воевал.
— Как вас зовут? Я – Аня, — начала я.
— Иван, — выдохнул он, сел в кресло, и старая мебель возмущенно скрипнула под его весом.
— Что привело вас ко мне, Иван?
— Нужна помощь, — он пристально смотрел на меня, словно хотел что-то увидеть, в чем-то убедиться. Я не отводила взгляд. Первый контакт очень важен. Потому что следующего может не быть.
— Расскажите о себе? — я постаралась улыбнуться.
Он возмущенно поднял руки!