“Вернись и возьми” полностью

Какой-то остроумец окрестил это место “Невозвращенцами” (“Нкоамма”), прикрепив к стволу раскидистого дерева одум картонный указатель: “Нкоамма ко уэнимтээ”[53]. Смысл названия открывается не сразу, а метров через сто, когда из тропического чернолесья выплывает глинобитное здание с двухярусной окраской: темный низ, белый верх. Это здание - детдом, а название - отсылка к традиции. К легенде о детях-духах окобайе, сиречь возвращенцах; к обычаю ограждать новорожденного от болезней с помощью ритуальной скарификации. Увы, никаких окобайесо шрамами на щеках - символом родительской заботы - здесь не увидишь. Наиболее распространенные среди детдомовцев имена - Йэмпэу (Тебя-не-хотели) и Адийэа (Тот-кому-горевать). Это они, Йэмпэу и Адийэа, бросаются навстречу редкому автомобилю в надежде сбыть товар (жвачки, брелки, печенье, питьевая вода), с которым их каждый день отправляют в мир - после или вместо занятий. Это они сидят по краям дороги возле разнообразной завали, выставленной на продажу. Впрочем, не только они. Сверстники из близлежащих деревень промышляют тем же самым.

Это “лесные” деревни: по мере удаления от побережья тропический лес становится все гуще, все больше растений, имеющих название только на чви и на латыни. Здесь начинаются джунгли, в которые почти не проникает свет и поэтому, пока находишься в них, жары не чувствуешь, но пот течет в три ручья. Деревенские целители знают этот лес как свои пять пальцев. Если продолжать на север, экваториальные леса сменятся саванной, пальмы - баобабами и деревом ши, корнеплодные культуры - просовыми, зеленый цвет, - песком сахель, прямоугольные постройки ашанти - круглыми саманными домиками и суданской архитектурой песочных мечетей, христианство - исламом, английский язык - французским. Если продолжать на север, говорил Фрэнцис, можно никогда не вернуться. ФрэнцисОбенг - не из деревни, но и он при желании мог бы водить экскурсии по джунглям не хуже иного колдуна-травника. Вот дерево очвере, чья кора используется для лечения астмы; вот шейн-шейн, чью кору дают жевать при родах (деревенский вариант окситоцина). Вот прекесе, испытанное средство от гипертонии. Вот целебный гриб домо, растущий на масличной пальме. Вот шерстяное дерево, спальное дерево, дерево-ночь... Вот первозданная глушь и африканская теодицея, переложение Божественной комедии на местный язык: “...Вскоре я очутился на окраине леса, и тьма этого леса была богом”.

Мы ночевали в лесных деревнях пару раз, когда процедуры в “доме отдыха” чересчур затягивались и последнее тро-трона Эльмину отчаливало без нас. Коммерсанты мал мала меньше окружали новоприбывших обруни и обруни-бибини, за версту распознав сговорчивых покупателей. Я машинально нащупывал бумажник, хотя опыт жизни в Африке уже неоднократно показывал: здесь не Европа; несмотря на невообразимую нищету, в Гане, как правило, не воруют. Двери домов и машин не запирают. Так что можно наконец ослабить оборону карманов. Но привычка - вторая натура; и кошелек несколько раз выпадал из кармана - именно из-за моего беспрестанного нащупывания. Тогда за спиной раздавались оклики: “Мистер, мистер, эйеуодеа...[54]” Дети возвращали мне оброненное богатство и торговля поделками продолжалась.

Выходило, что без свистульки за пять седи, без сувенирной ракушки, подписанной “ToourAmericanfriends”, и без пожертвований в пользу несуществующей футбольной команды нам не уйти. То, что футбольная команда - разводка чистой воды, не было секретом даже для самого легковерного обруни. Но когда пострел от горшка два вершка вдохновенно рассказывает о своей футбольной мечте и просит ничтожного вспомоществования для осуществления оной, сама природа, сама генетическая память, пропитанная “бременем белого человека”, подсказывает облагодетельствовать дитя. В конце концов, не затем ли ты и приехал, чтобы умиляться, раскошеливаться и вновь умиляться? Другое дело, когда просителем оказывается переросток по имени Бенджамин, знакомый по предыдущим визитам в эту деревню. Вот он окликает меня, как будто видит впервые, и - все тот же немудрящий зачин: “MynameisBenjamin. What is your name?” Мое имя ему нужно, чтобы, улучив минуту, когда я отвернусь, начертать его фломастером на непременной ракушке, а затем извлечь уже готовый сюрприз из кармана рубахи. “To our American friend Alex”. Пять ганских седи. Этот трюк сработал и в прошлый раз, и в позапрошлый. Но сегодня меня не разжалобишь.

- My name is Benjamin. And what is yours?

- Ме дин дэобиара[55].

- What is your hobby? - продолжаетБенджамин. Но и эту преамбулу я уже слышал: сейчас заведет про футбольную мечту.

- Кусэ, Бенджамин, энне на ми сикасуа[56].

- Butwhatisyourhobby? - не унимается “футболист”, продолжая говорить со мной по-английски, так же демонстративно, как я с ним - на чви. - Whatisyourhobby, mybrother?

- Месонодаесэмебейефутболер, нансомехийясикаби...[57]