Трогательная повесть о девочке, которую воспитали отец и бабушка, о переживаниях по поводу отсутствия в ее жизни мамы, о первой влюбленности.
«Теперь я знаю, где моя мама. Она — в лепрозории. Есть такие больницы для прокаженных больных. Прокаженные — самые несчастные, они не могут жить с людьми. Они — очень заразные».
После этой записи был нарисован неправильный треугольник и еще какая-то фигура, обведенные много раз по одной линии. Потому что мыслей больше не было, и ничего вокруг не было, только это… Через четыре дня, как показывало число на странице, было написано:
«Если не в лепрозории, то где же она? Других таких больниц нету. Отовсюду можно писать письма, ко всем больным можно поехать. А туда — нет».
Николай Максимыч опустил тетрадку на колени и сидел неподвижно. Девочки в одиннадцать лет не ведут дневников. А если и ведут, то совсем не такое пишут. В слове «лепрозорий» было две ошибки. Откуда она узнала о нем? Николай Максимыч перевернул страницу.
«Раньше очень боялись прокаженных. Я читала в старой книжке. Человек этот должен был надевать такой мешок с головы до ног и брать в руки колокольчик. Тогда он шел по улице. И все узнавали сразу, что это прокаженный и разбегались прочь. И он шел один. Он всегда шел один. А я бы не убежала, мама. Я взяла бы тебя за руку. Ты не шла бы одна».
И в тот же день, только, видно, не сразу, потому что почерк был немного другой:
«Мама, я не боюсь проказы, я буду с тобой. Ты возьми меня. Ты попроси врачей и других главных у вас, и они разрешат. Я буду с тобой».
После этого долго записей не было. Видно, решение было окончательным. Но потом снова…
«Если не там, то где же? Когда мама умирает, об этом все знают. Как у Саши Свиридова. А я знаю, что моя мама больна. Отец только говорит: «Она тяжело больна, Зойка. Долго будет лечиться». И все. И становится злой. Ну не злой, а может быть, грустный. Он не любит говорить про маму. Я вижу. И бабушка тоже. Один раз она сказала: «Ну что теперь делать? Больная она, непутевая». Они не любят ее. И пускай. Я одна буду любить ее. Всегда».
Новое число. Под ним запись:
«Мы решили остричь косы. Вера остригла первая, хотя ее мама не хотела. Потом Люся. Мама ее очень расстроена. Мой папа сказал: «Как хочешь». Но я не буду, мама, я не остригу».
И дальше все мама, мама…
Николаю Максимычу стало душно. Он оделся и вышел на улицу. Острые снежинки покалывали лицо, ветер заворачивал полы пальто. Мысли сначала плясали и путались в голове, потом утихли.
Зойка, Зойка… Он совсем не знает своего Зайчонка, свою дочку. А казалось, уж так хорошо знает, потому что растил ее сам, без матери. «Хорошо, что веселая она у меня, болтушка и хохотушка, — думал иногда Николай Максимыч. — С таким характером легче трудности переносить и беды». Конечно, думал он пока об одной беде — Зойкиной матери. Боялся, что станет девочка тосковать да спрашивать, как тогда быть? Конечно, когда вырастет, узнает, а пока?
Но Зойка не тосковала. Не помнила, видно, матери. Спрашивала несколько раз, но не очень настойчиво:
— Мама еще не поправилась?
— Нет.
— А когда поправится, приедет?
— Приедет.
— На Новый год приедет?
— Наверно, нет.
— А на 1-е Мая?
А однажды спросила: «А ты бы подарил маме белую лису?» Это после того как у подружкиной матери был день рождения.
Когда Зойка подросла, разговоры о матери стали реже. А Николай Максимыч боялся, что будет наоборот. «Обвыклась», — решил он и стал спокойнее. И вот случайно… этот дневник.
Сочинение было о мужестве. Мужество проявляется не только на войне, и некоторые ребята писали о первых целинниках, о врачах на далеком Севере. Зойка писала о войне.
«Когда мы ехали из Крыма, папа на станции принес черешни в газетном пакете. В этой газете, измазанной соком, я прочитала о крымских пионерах-героях…»
И Зойка рассказала про одного, про младшего брата того Орленка из гражданской войны. Ему посвящалось стихотворение. «…Этот мальчик Гурген был немного старше меня. Знал ли он, что будет героем? И другие знали ли об этом? Наверно, нет. И был он обыкновенным мальчиком. А когда пионерский отряд подпольщиков обстреляли фашисты, ребята залегли в траве. А лес был совсем рядом, только отползти. Но враги не давали шелохнуться.
Тогда Гурген сказал: «Я сейчас поднимусь, а вы отползайте…» Да, он сказал:
Ребята сначала замерли, потому что это очень страшно: одному встать и прямо пойти на смерть. Одному. Никто еще не мог ничего сказать, а он…
Ребята отползли, а Гурген…