Верное сердце Фрама полностью

Была глубокая ночь. Клетка, где жили собаки, стояла на палубе. Ее давно занесло сугробами плотного, слежавшегося снега. Теперь она почти не отличалась от пещеры. Снеговые стены и крыша надежно защищали от ветра.

Собаки сбивались в кучу, грея друг друга. Фрам обычно лежал с краю, у выхода. По праву сильного он мог бы выбрать место получше, потеплее, но он не делал этого. В спину жарко дышали Варнак и Пират. Морда, обращенная к выходу, не испытывала холода, потому что чувствительный к морозу нос Фрам прикрывал пушистым хвостом. Зато сколько выгод давала эта позиция!

Когда приходили люди кормить собак, Фрам неизменно оказывался первым. По траншее, протоптанной в снегу, приходил иногда и хозяин. Он выпускал Фрама из клетки, гулял с ним, разговаривал, и эти минуты были самыми счастливыми в жизни лайки, которую судьба не очень баловала.

Нынешней ночью Фрам спал тревожно. По соседству вздыхал и даже ворчал во сне Варнак. Наверное, ему снились собачьи драки, а Варнак не без основания слыл забиякой. Однажды он дерзнул за завтраком вырвать у Фрама сушеную рыбу. Конечно, ничего из этого не вышло. Он не успел размолоть рыбешку своими крепкими зубами, как был опрокинут. Жестокие клыки Фрама так вонзились в плечо, что пришлось выпустить добычу и убраться в сторонку.

Теперь, когда Варнак ворочался и рычал во сне, Фрам и не пошевельнулся. Он лишь приоткрыл глаза, повел ушами и снова зажмурился. Что-то другое мешало ему заснуть, забыться, что-то держало его настороже.

Днем он с молчаливым упорством смотрел на протоптанную в снегу траншею, кого-то ожидая; ночью прислушивался к завыванию ветра, к шороху мерзлых снежинок, пытаясь в метельной кутерьме и неразберихе услышать знакомые шаги.

Две недели не приходил хозяин. Фрам не мог поверить, что хозяин забыл о нем или уехал без него. Фрам безошибочным чутьем собаки определил, что хозяин где-то там, в каюте, что он хочет, но не может прийти. Временами псом овладевало отчаяние, и он, подняв вверх морду, выл, как воют волки — протяжно, тоскливо и безысходно.

Иногда его охватывала ярость — он принимался грызть железные прутья клетки, чтобы вырваться на свободу и броситься туда, к хозяину, хотя собак в каюты не пускали и задавали им изрядную трепку, если они своевольничали.

Правда, для него, для Фрама, хозяин порою делал исключение. Пес грустно вздохнул. Он собрался опять погрузиться в тревожную полудрему, но уши его неожиданно стали торчком. Далеко-далеко, едва слышно пискнула дверь, заскрипел теснимый ею снег.

Обычно кормить собак приходил Григорий Линник, коренастый матрос с тонкими усиками. Фрам легко узнавал его по быстрым, решительным шагам. Линник делал все проворно, движения у него были резкие, да и характер крутой: поперек дороги лучше не становись!

Порою Линника заменял другой матрос — Саша Пустошный, парень молодой, добродушный, с круглым лицом, широкоплечий, крупный, с медленной и тяжелой походкой.

Фрам сразу понял: идут не они. Да и время еще ночное. Утром хотя и нет настоящего света — стоит полярная ночь, однако на востоке появляется серая полоска. И когда эта полоска касается носа впаянного в льды корабля, жди завтрака. Не надо никаких часов, Фрам не ошибался.

Шаги приближались. Они временами замирали, но потом слышались отчетливее, ближе. Эти перерывы, эта замедленность сбивали с толку Фрама, шаги не были похожи на привычные шаги хозяина. И все-таки это был он — Фрам вскочил на ноги, нетерпеливо завертел хвостом, разбудив Варнака и Пирата. Те недовольно рыкнули, но он не обращал на них внимания — подумаешь, какие нежности! — неужели не понимают, что идет ОН, ХОЗЯИН.

Через минуту вся клетка всполошилась, собаки теснились, повизгивали, толкая друг друга. На мгновение скользнул по дверце луч фонарика. Фрам выскочил. За ним громко защелкнулась щеколда.

Фрам ликовал. Он ошалело метался по снегу, тыкался мордой в меховые брюки, радостно визжал и прыгал, прыгал высоко, чтобы лизнуть лицо хозяина. А с хозяином было не все ладно. Он трудно дышал, передвигался намного медленнее обычного, часто останавливался.

Когда подошли к двери, ведущей в судовое помещение, Фрам в нерешительности остановился. Он дважды проникал в эту дверь самовольно и хорошо запомнил, какую выволочку получал всякий раз от горластого, тяжелого на руку боцмана. Но сегодня хозяин сам отворил дверь и сказал: «Не бойся». Если хозяин говорит, значит, бояться нечего, и Фрам трусцой побежал к знакомой каюте.

Здесь, кажется, ничего не изменилось. Одинокое око иллюминатора на стене в представлении Фрама было обыкновенной дырой, через которую до наступления полярной ночи он видел небо. Большая карта с пестрыми пометками и книги ни о чем не говорили воображению собаки.

Фотокарточка женщины в деревянной рамке — это другое дело. Хозяин часто брал фотокарточку в руки, молчаливо смотрел на нее и долго не ставил на стол.