Когда комиссар уехал, Нифонтов сказал штурману:
— Как-то странно, командир уже девять дней в госпитале и до сих пор мне ничего не пишет. Это так на него не похоже. Можно подумать, что он вывихнул не ногу, а руку. Нет, тут что-то не так.
Наконец после обеда с берега подошла шампунька с комиссаром и командиром. Приняв рапорт, Клюсс легко взбежал по трапу на верхнюю палубу. Едва поспевавший за ним Нифонтов осведомился:
— Как ваша нога, Александр Иванович?
Вопрос звучал смешно после прыткости, продемонстрированной командиром на двух трапах. Окружившие его офицеры улыбались. Клюсс подмигнул:
— Прежде всего, товарищи офицеры, прошу меня извинить. Обстановка вынудила меня почти десять дней вас дурачить. Я совершенно здоров, и никакого вывиха не было. Просто я должен был совершенно секретно съездить в Пекин.
Все весело переглянулись, только Нифонтов обиженно надул губы и отвернулся. Спускаясь вниз в свою каюту, он подумал: «Кто же на самом деле командовал кораблем? Комиссар? Штурман? Может быть, комиссар и штурман вдвоем? Кто угодно, только не я. Сидел здесь безвыездно только для представительства… Да, незавидное у меня положение!»
За ужином в кают-компании командир сказал офицерам:
— Всех вопросов, касающихся нашего корабля, пока решить не удалось. Но сделано главное: китайские власти признали, что «Адмирал Завойко» — военное посыльное судно, находящееся в распоряжении миссии. Мы получили постоянный, утвержденный Агаревым кредит в здешней конторе Центросоюза. Это избавит нас от финансовых затруднений.
— А как там смотрят на Хрептовича, Александр Иванович? — спросил Григорьев.
— Китайцы боятся сунуться в Международный сеттльмент, а белоэмигранты свили своё гнездо именно там. Но я получил указание: на китайской территории с белоэмигрантами не церемониться, на палубе нашего корабля действовать оружием, брать пленных и передавать их китайским властям, которые обещают их судить как бандитов.
— А как с арестованными? — спросил Нифонтов.
— Арестованных придется держать на корабле. Отправить их в Читу нельзя.
Заключая беседу, Клюсс сказал:
— Так вот, товарищи. Наше положение несколько упрочилось, но уйти отсюда мы не можем. Да и некуда. А стоянка в Шанхае требует выдержки, постоянной бдительности и боевой готовности.
После ужина в каюту командира пришел Нифонтов:
— Прежде чем съехать на берег, Александр Иванович, я хотел поговорить с вами о Полговском. По-моему, мы незаконно держим его под арестом.
Клюсс вопросительно улыбнулся:
— Как это незаконно? Устав предоставляет мне это право. А по-вашему, оснований для ареста нет?
Нифонтов сделал серьезное лицо.
— Ведь он практически ничего не сделал, Александр Иванович. Только разговоры, да, пожалуй, ещё хранение оружия на борту.
Клюсс тоже стал серьезным.
— Не сделал потому, что не успел сделать, а не потому, что не хотел или не мог. Как же его после этого не держать под арестом? Что же тогда, по-вашему, с ним следует сделать?
— Я бы на вашем месте списал его с корабля, как вы списали Стадницкого и Заварина.
— Они не пожелали служить Дальневосточной республике. Это ещё не преступление. А Полговской служил, стоял на вахте! И тайно содействовал нашим врагам. Пусть соотечественникам, но врагам. Неужели вы этого не понимаете?
Нифонтов покраснел:
— Понимаю, Александр Иванович. Но так ли уж важно его судить?
— Очень важно, Николай Петрович. Да и экипаж требует суда над Полговским и сурового наказания. Разве вы этого не чувствуете?
Нифонтов вспомнил своё обещание построившейся ночью команде и почувствовал, что командир прав. Помолчав, он спросил:
— Значит, вы решили привезти его для суда во Владивосток?
— Бесповоротно, Николай Петрович.
— Ведь это ему смертный приговор.
— По-человечески мне его жаль. Но не забывайте, что мы с вами не только человеки, но и офицеры Дальневосточной республики.
— Разрешите ехать на берег, Александр Иванович? Я обязан проводить в жизнь ваше решение, хотя с ним и не согласен.
— Пожалуйста, Николай Петрович. И можете отдыхать до вторника.
После ухода старшего офицера Клюсс долго сидел в глубокой задумчивости.
Ознаменовавший начало лета свирепый тайфун обрушился на юго-восточное побережье Японии, а в Приморье приглушил летний муссон. Владивосток радовался хорошей погоде. Туман и морось исчезли. Жаркие лучи стоявшего высоко солнца быстро высушили брусчатку мостовой, Весело позванивали трамваи, тарахтели пролетки, временами фыркал редкий автомобиль. В расправившем листву сквере копошились в песке нарядные дети под наблюдением нянек и скучавших на скамейках агентов уголовной полиции. Похищения детей буржуазии с требованиями выкупа за их возвращение стали источником заработка для многочисленных бандитских шаек, а отчасти и для тайной полиции: за охрану родители платили агентам особо.
Рядом со сквером высилось монументальное здание штаба Сибирской флотилии. За его толстыми стенами капитан 1 ранга Подъяпольский был подавлен и озабочен.
— Хоть сейчас вешаться, такое у меня настроение, — сказал он утром, собираясь на службу, своей квартирной хозяйке.
