— Так теперь-то как быть? Хорошие люди дело погибших продолжают, себя не жалеют. Как же мне здесь, в Шанхае, её дело продолжать? Да и не знаю я его. Не говорила она мне, чем занимается.
— А это, брат, само приходит. Будет такой момент, что жизнь скажет: держись, Санька! Вот тогда и докажи.
— Кому это доказать?
— Народу, правительству, Ленину.
— Ленину, говоришь? Что ж, од про всех всё знает? Этого не может быть.
— Штурман говорит, знает. Память у него во какая!
— А штурман почему так говорит? С книжки?
— Да нет. Он один раз в Петрограде видал Ленина, когда матросом был.
— И что же он хочет, Ленин, я спрашиваю?
— Трудно мне тебе всё рассказать. Хочет, чтобы счастлив был трудовой человек. Складней тебе комиссар расскажет.
Временщиков покачал головой:
— Как это всех сделать счастливыми? А кто тогда несчастным будет?
— Буржуй! — вмешался вышедший из радиорубки Дутиков. — Ты не сомневайся, Санька, это всерьез. Большая сейчас перестройка идет в России.
— Эх, скорей бы туда попасть, — вставил машинист Губанов.
— Чтоб попасть, надо сперва беляков разбить, — отозвался Дутиков. Радиотелеграфист знал, что каппелевцы вытеснили партизан из долин Сучана и Даубихе в глухие таежные районы. Партизаны потеряли артиллерию, коней и более двух третей личного состава. Белая флотилия после упорного боя овладела заливом Ольги. Хабаровск был накануне падения. Правда ли всё это? Во всяком случае, доля правды есть, так как о наших победах пока эфир молчит. Молчать должен и Дутиков. Так приказал командир.
Наступали рождественские праздники. На мачтах стоявших в Шанхае пароходов появились традиционные елки, рестораторы захлопотали, организуя праздничный стол. Свято блюдя морские традиции, ресторатор «Адмирала Завойко» не захотел ударить лицом в грязь. Через комиссара он обратился к командиру за разрешением выставить и команде, и офицерам «угощение».
— Придется разрешить, Бронислав Казимирович, — ответил Клюсс. — Запретить морякам в праздник ездить друг к другу было б неразумно. Будут ездить — будут пить. Так уж пусть лучше пьют у себя на борту, дома, так сказать. Только нужно, чтобы вахтенные и вступающие на вахту были трезвы, чтобы служба неслась как полагается.
— За команду я ручаюсь, Александр Иванович. Я сам с ними буду, а штурману поручим его матросов-алеутов.
— Хорошо, Бронислав Казимирович, быть посему. Нифонтов обеспечит праздник в кают-компании.
Ресторатор превзошел самого себя. И для офицеров и для команды были приготовлены одинаковые блюда. Столы были уставлены закусками, винами, подали отличный борщ, бульон с пирожками, жаркое, котлеты, ветчину, колбасу, сыр, компот, какао, чай с кексом — словом, всё, что могла желать душа моряка.
Поданный в конце обеда «зверобой» — сюрприз ресторатора — развязал языки. Заговорили о единении, сплоченности, будущей победе над беляками.
Когда почти всё было выпито, Беловеский направился в кают-компанию, но его остановил кочегар Ходулин. Он был изрядно навеселе.
— Товарищ штурман, разрешите на берег?
— Обращайтесь к старшему офицеру. Ведь вы же знаете, что увольнения не объявляли.
— Тогда я лучше пойду к комиссару.
— Лучше всего вам сначала лечь отдохнуть.
Ходулин, не ответив, ушел. Комиссар, однако, в город его не пустил. Разрешил только съездить на «Эривань» к приятелям.
После дополнительного угощения на «Эривани» Ходулин нетвердой походкой спустился по крутому трапу в сампан, благополучно добрался до берега и побрел по тропинке среди обрезков листовой стали. Тропинка вилась по территории судостроительного завода к улочке арсенала, зажатой между крытыми черепицей кирпичными стенами. Слева белели одноэтажные казармы китайского пехотного полка. Ходулин уже готов был повернуть к воротам в Наньдао, как заметил у каменной ограды часового. Молодой румяный китайский солдат, почти мальчик, в серой куртке и таких же шароварах сжимал в руках старую японскую винтовку. Блестящий штык-кинжал сверкал в лучах заходящего солнца. Часовой смотрел на подвыпившего матроса. Непроизвольно оба улыбнулись. Эта улыбка решила их судьбу.
Ходулин подумал, что часовой хороший парень и его следует поздравить с праздником. Он решительно повернул к нему и с приветливой улыбкой протянул обе руки. Но китайский солдат был трезв, а спина его ещё не забыла удары бамбуковых палок, которыми наказывают за нарушение устава. Он твердо помнил, что часовой не должен никого, кроме разводящего, подпускать к себе ближе пяти шагов. Улыбка исчезла с его побледневшего лица, он угрожающе вскинул винтовку и, выставив штык, отчаянно крикнул:
— Ба-цзоу цзинь![39]
Увидев сверкнувшую сталь оружия, Ходулин сначала опешил, но через мгновение пришел в ярость.
— Так вот ты какой! — взревел он, хватаясь обеими руками за винтовку и отводя штык в сторону. — Я к тебе с добром, а ты меня штыком!
С силой рванув к себе оружие, он выхватил его из рук часового, сунул штык под рельсы узкоколейки и сломал его пополам. Когда он швырнул винтовку на камни мостовой, часового уже не было: он бежал.
