— Нравится. А тебе?
У Зане чуть не вырвалось — «совсем не нравится», но она спохватилась. Разве можно так ребенку говорить? И уклончиво ответила:
— Так, ничего.
— А что ты в Риге делаешь? — спросила маленькая Инесе.
— Работаю.
— Где ты работаешь?
— В парикмахерской, — сказала Зане.
— Ты овечек стрижешь? — не отставала Инесе.
— Почему? — удивилась Зане. — Почему — овец?
— Дядя Вилкуп ехал как-то мимо и сказал мамочке: «Надо в Таурене в парикмахерскую сходить, шерсть состричь».
Зане расхохоталась, даже чуть не уронила цветы. Малышки недоуменно уставились на нее. Зане, перестав смеяться и смахнув со лба волосы, весело сказала:
— Дядя пошутил. В парикмахерской только людям волосы стригут. Подрастете, мамочка вам тоже позволит постричься.
Когда они очутились на опушке, солнце уже клонилось к западу. И Зане вдруг стало как-то очень жаль этого солнечного, полного жизни дня — как будто он уже никогда не повторится.
Она смутно почувствовала, что ей не хочется уезжать отсюда.
Ветер подул с запада, теперь он ластился к ней. Крепко, опьяняюще пахла вырвавшаяся из объятий зимы земля. Зане шла с полузакрытыми глазами — ее слепило солнце, — бережно неся крохотный букетик первых цветов.
Когда она вернулась домой, Дзидры уже не было.
— Сказала, чтобы и ты пришла, — передала мать. — Лучше осталась бы дома, последний вечер. Что тебе там делать?
«В самом деле… что я там делать буду? — подумала Зане. — Будут о своих делах судить и спорить до поздней ночи. Только куда деваться весь этот длинный вечер? Была бы еще Дзидра дома…»
И Зане не усидела дома. Она помогла матери растопить плиту, принесла воды, сделала еще кое-что на кухне, затем оделась и пошла в «Скайстайни».
Собрание уже началось. Зане тихонько притворила за собой дверь и стала искать свободное место.
Довольно большое помещение было полно народу. Зане махнул рукой Леон:
— Иди сюда! — Он отодвинулся, освобождая ей место, и шепнул: — Я думал, ты уже уехала.
В это время дверь снова отворилась, и вошел плечистый пожилой мужчина.
— Кто это? — спросила Зане Леона.
Он шепнул:
— Гулбис. Секретарь райкома.
Дижбаяр с Ливией переглянулись: что же теперь будет с его большой речью? Дижбаяр принялся быстро просматривать свои тезисы и тут же решил вычеркнуть целую страницу, где он доказывал, что такие мероприятия, как устная газета, примитивизм, вульгаризация искусства. Жаль… для него это был острый и важный вопрос.
Ливия в нежно-розовой вязаной кофточке сидела рядом с Дижбаяром, вызывающе вскинув голову.
Подождав, пока не сел Гулбис, учительница Зента Вагаре продолжала знакомить собрание с результатами проверки библиотеки.
Пока учительница говорила, Инга сидела в уголке и, отвернувшись, смотрела в окно. Когда ее хвалили, она не знала, куда деваться.
— Теперь дадим слово товарищу Заберу, — сказал Рейнголд, — он доложит о работе Дома культуры.
Очки Дижбаяра сверкнули — он взглянул на тракториста, который встал, вынул из кармана маленький блокнот и положил его на стол.
— Какое безобразие… — сердито шепнула ему на ухо Ливия.
— Успокойся… — так же тихо, но настойчиво прошептал он в ответ. Ливия поджала губы и демонстративно отвернулась. Ну и пускай говорит тракторист этот. Что он понимает?
А Максис уже перечислял, какие занятия провел Дом культуры, сколько человек участвовало в ансамбле песни, сколько есть музыкальных инструментов, сколько человек занимается в драматическом кружке.
— Нельзя отрицать, что идет оживленная работа… — сказал Максис, и глаза Дижбаяра дружелюбно заулыбались. — Но когда мы ознакомились с репертуаром самодеятельности за последние три года, то удивились выбору пьес. Готовясь вчера к этому сообщению, я спросил себя — можно ли по этому репертуару судить, в какое время мы живем, перекликается ли он как-то с нашей жизнью… с нашими интересами? Помогает ли нам бороться за будущее?
— Это демагогия! — возмущенно воскликнула Ливия.
— Почему демагогия? — Максис повернулся к Ливии, которая в волнении даже не чувствовала, как муж, точно тисками, сжал ее локоть. — Мы можем доказать вам, что это так. За все это время Дом культуры поставил только две советские пьесы, но и в них нет ничего, кроме глупых, плоских шуток, и притом совсем не смешных.
Ливия вскочила с места и сердито оттолкнула руку Дижбаяра, который с силой старался усадить ее. Голос ее звучал громко и вызывающе:
— Это вульгаризм. Это говорит о том, что вы и вся ваша комиссия ничего не смыслите в искусстве! Может быть, вы хотите, чтобы Дом культуры тоже опустился до уровня устных газет? До голой пропаганды? Кто вы такой? Вы умеете трактора водить, но ничего не смыслите в искусстве! Как вы можете проверять и судить? Вы скажете, может быть, что способны судить о художественном уровне? Нет, вы не компетентны… и вся ваша комиссия не компетентна!
Участники собрания с любопытством смотрели на Ливню. Атис хотел сразу же одернуть ее, но Гулбис остановил его.
Максис спокойно подождал, пока Ливия замолчала, и окончил свое выступление.
После него встал Рутманис, чтобы сообщить мнение комиссии о работе комсомола в Силмале.
