Мать за дверью как будто давно ждала пробуждения сына. Она уже стояла на пороге с большим кувшином в руке, а из-за ее плеча в комнату смотрел какой-то юноша.
— К тебе гость, — сказала Алине, — не мог дождаться, пока ты проснешься.
— Гость?!
Алине отступила в сторону и пропустила вперед молодого парня.
— Не узнаешь? — Она благосклонно улыбалась. — Ведь это твой двоюродный брат — Эгон Брикснис. Тогда он был еще мальчишкой, а смотри, какой теперь мужчина… студент, вот как.
Теодор с интересом всмотрелся в него.
— В самом деле — Эгон? Вырос-то как! Не узнал бы.
Они трясли друг другу руки. Двоюродный брат, не отрывая глаз, смотрел на Теодора, точно на чудо. От этого взгляда Теодор даже растерялся. Преодолев неловкость, он пододвинул гостю стул, убрал со спинки пиджак.
— Садись, пожалуйста. Я только что с дороги и сам еще чувствую себя гостем.
— Извини, что ворвался так рано, — сказал Эгон, — но мне не терпелось посмотреть своими глазами на чудо.
— На какое чудо?
— Ну, на тебя, на кого же еще… ведь ты настоящее чудо.
— Я? Почему же я чудо? — улыбнулся Теодор, приглаживая волосы.
— Ну, знаешь, — продолжал с ударением Эгон. — Приехать оттуда может только… уникум.
— Почему же уникум? Многие приезжают.
Эгон вяло махнул рукой.
— Куришь? — спросил он.
— Когда-то курил, но бросил.
— Жаль, а то у тебя, наверно, были бы сигареты оттуда.
Он закурил, пустив дым к потолку.
— Как тебе все же пришло в голову податься обратно на «родину»? — спросил он с любопытством.
Бесчисленное количество раз Теодор читал это слово в презрительном смысле в газетах перемещенных лиц, но было странно услышать его с такой интонацией здесь. Теодор с недоумением посмотрел на своего родственника.
— А почему бы это не должно было прийти мне в голову?
— Ну, знаешь, — с умным видом усмехнулся Эгон и перекинул ногу за ногу. — Со мной ты можешь говорить откровенно. Да разве я не понимаю… пожить в свободном мире, а потом влезть в наш график… ну, знаешь, брат… это прыжок!
— Должен признаться, что я все-таки не понимаю тебя, — нерешительно сказал Теодор.
— Эх! — воскликнул Эгон. — Поживешь, так сам увидишь все прелести нашей жизни. Я на твоем месте не приезжал бы.
— Даже и тогда, если бы ты три года проработал в Шахтах, четыре года по двенадцать часов в день мыл автомобили? — Теодор понизил голос: — Был бы вынужден мыть в ресторане посуду, а затем целый год шататься без работы — жить на случайные заработки или на то, что подкинут сострадательные люди? Нет, должен тебе сказать, что это не легко.
Эгон недоверчиво смотрел на собеседника.
— И ты все это делал?
— Все, даже больше того, — подтвердил Теодор.
— Стало быть, не повезло тебе, — с презрением сказал Эгон.
Теодор пожал плечами:
— Может быть, и так. Только там многим не везет. Вернее, очень мало таких, которым везет.
Они с минуту молчали. Эгон, лихо пустив дым, спросил:
— А… а как же остальные? Те, что нажили дома, автомобили… посылают посылки в Латвию? Ведь им повезло!
Теодор улыбнулся:
— Кое-кому, конечно, и повезло. Я не отрицаю. Особенно тем, кто умеет на чужом горбу ездить. Но прислать посылку с мукой, консервами или парой брюк — это мог и я, это там стоит недорого и очень выгодно фирмам, которые этим занимаются. А что вы тут с мукой делать будете? Разве что попробуете, какова канадская пшеница?
И Теодор махнул рукой.
— Разговор не о муке, — сказал Эгон, — а о свободе.
Теодор смотрел на здоровое, загорелое лицо Эгона и не понимал, чего ему не хватает? Или, может, его кто-нибудь обидел? Он учится… а Теодору не удалось.
— Как бы ни было, — воскликнул он, — но тут родина! Ты этого не можешь понять, потому что не был на чужбине.
Эгон встал, подошел к окну, сунул окурок в цветочный горшок и уверенно сказал:
— Я все же не променял бы тамошние возможности на…
— …возможность мыть грязные тарелки? — спросил Теодор против воли с раздражением. Его вдруг зло взяло. — В самом деле жаль, что тебе не пришлось попробовать.
— Ну, я-то вышел бы там в люди, — сказал Эгон с вызовом.
Теодор молча взглянул на него.
— Теперь я знаю, что ветви зеленеют для тебя только на родине, — сказал он, чуть погодя. — Я знаю, как это, когда у тебя под ногами чужая земля, а над головой чужое небо.
Эгон усмехнулся.
— Очень поэтично. Ну да, ты ведь когда-то пописывал стихи.
Вошла Алине с посудой для завтрака. Она улыбалась, глаза ее светились.
— Ты не убегай, Эгон, — сказала она. — Позавтракаешь вместе с Тео. Поговорите.
— Мы уже поговорили, — ответил Эгон. — Мне нужно съездить в лавку. Может, сахару привезли. Вчера его не было.
И он выразительно посмотрел на Теодора.
— У нас его часто не бывает.
— Где Даце, мать? — спросил Теодор.
— Даце? В поле… еще на заре побежала, — ответила мать, наливая в стакан молока.
— Где это?
— За «Себрисами»… у обочины дороги.
— Поем и схожу туда. Спасибо за завтрак, мать.
Осень приближалась, с каждым днем длиннее становились ночи, прохладнее и темнее вечера. По утрам траву покрывала холодная роса, но в полдень солнце грело так жарко, словно отдавало земле то, что недодало в дождливое и пасмурное лето.
