Наступила тишина, в которой не слышно было даже дыхания. Только шипела керосиновая лампа. И, опередив секретаря, который собирался было встать, Юрис вскочил и, мучительно подыскивая слова, воскликнул:
— По-вашему… негодяи, которые пролезают в партию с подлыми намерениями… коммунисты? Ну, нет! Ваш Мачулис в партии числился, но коммунистом не был. И его выгнали. Так рано или поздно выгонят всех таких, как он! — Юрис смотрел в упор на эту женщину, хоть она уже отвернулась, и, обращаясь к ней одной, продолжал: — Не верю, что вы не понимаете этого, — а спрашиваете. Почему вы спрашиваете?
Гулбис положил Бейке на плечо руку и, силой заставив сесть, перебил его:
— Из-за этого волноваться нечего! Спрашивать можно обо всем, о чем угодно. Как видно, гражданка чего-то не понимает.
Пока секретарь говорил, Юрис недвижно смотрел на серый стол, от злости у него сдавило грудь. Ведь ты добровольно оставил обжитый угол в столь привычном городе, с троллейбусами и световыми рекламами, с кино и театрами, с гладкими, чистыми улицами, и не ради корысти или личной выгоды по сугробам добирался к этому захолустью! Какая тут может быть выгода? Неужели женщина не понимает этого? И как еще понимает! Но она хочет кинуть в тебя комом грязи, встречает тебя с явной ненавистью. А ты ждал, что тебя встретят с хлебом-солью на серебряном блюде, похвалят за великодушие, за благие порывы… Так, так, товарищ Бейка, великолепно. Тебе, видимо, уже стало жаль самого себя. Бедняжка! Неженка, а не тридцатитысячник!
Новый председатель яростно стиснул под столом кулаки — ногти больно впились в ладони — и строптиво поднял голову.
Новая жизнь началась. Он чувствовал в себе странную пустоту. Нет, это был не страх. Быть может, неуверенность — и только.
По ночам он лежал подавленный впечатлениями, его беспокоил завтрашний день. Со скрипом и визгом били стенные часы. Он через силу ненадолго засыпал, и голова пылала от сотни тяжелых мыслей. Еще на рассвете он поднимался с постели, разбитый и угнетенный.
Они с Себрисом, бредя по колено в снегу, ходили осматривать хлева и запасы корма в сараях. Это все были ветхие постройки, к которым никто рук не приложил, чтобы хоть сколько-нибудь улучшить и облегчить работу скотоводов. Один хлев до того покосился, что чуть не припал к земле. Крыша изогнулась, и вся постройка напоминала огромную горбунью. Удивительно, как она выдерживала порывы ветра и бури! Только в «Сермулисах» и «Скайстайнях» хлева были прочные и теплые. Коровы всюду были тощие, с облезлыми боками.
Лишь на ферме в «Ванагах» сразу же видна была заботливая рука. Хлев хоть тоже старый, но коровы и чище и откромленнее. Бейку и Себриса встретила женщина средних лет в овчинном полушубке.
— Товарищ Силабриеде, — познакомил Себрис.
Женщина неторопливо поставила на землю ведро, вытерла руку и подала ее новому председателю. Юрису показалось, что он пожал не женскую руку, а наждачную бумагу.
— Как у вас тут дела? — несмело спросил он.
— Кормить нечем, — ответила коровница. — Режу солому и парю, обманываю как могу. Слава богу, что свекла уродилась, а то не знала бы, что делать.
— За нее ты не бога, а себя и детей своих благодарить должна, — вставил Себрис. — Они все лето на прифермском участке трудились, — закончил он, обратившись к Бейке.
Женщина пожала плечами.
— Надо же как-то перебиваться… — Она почесала темную голову ближней коровы. — Моим коровкам еще хорошо, мы с мужем и сена накосили — можем по охапке подкинуть.
— Скажите мне, что тут делается? — спросил Юрис Себриса, когда они вышли из хлева. — Коровницы сами обеспечивают скот кормом?
Себрис пробормотал что-то, затем внятно ответил:
— Мы дошли до того, что каждый жил, как умел.
Они шли мимо старой риги. Вместо двери чернела дыра, а перед ней торчали из снега части старых машин, в куче этой были и сломанные конные грабли и развалившаяся телега с одним колесом. Это была разруха. Тут было все вместе — равнодушие, запустение и безысходность. Новый председатель смотрел, как ветер со снегом врывается через черную дыру в ригу.
— Рига погибнет! Ее же можно починить.
Себрис пнул ногой сугроб и откашлялся.
— Почему же нельзя, если захотеть? А кто захочет? Никто не заинтересован.
Председатель сдвинул брови, хотел сказать что-то, посмотрел Себрису в лицо, с которого даже зима не стерла темного загара, и побрел дальше.
Целую неделю он метался тогда по колхозу, как зверь по клетке, злой, охваченный отчаянием, затем поехал в Таурене и доложил секретарю райкома Марену:
— Я режу яловых коров, яловых овец и негодных лошадей!
— С ума вы спятили! — воскликнул Марен. — Уничтожать скот… Не знаете установок?
— Глупости это, а не установки! — вспылил Бейка. — Это просто абсурд! Неужели я до весны должен заморить голодом всю скотину? Поймите же — у меня нет корма! И вообще… не знаю, зачем тащить за собой ненужный балласт?
— Вы не смеете делать этого, — предостерег его секретарь. — Мы боремся за рост поголовья, а вы хотите уничтожить то, что у вас есть.
