— Хороший мужик. Привет ему. Выговор, выговор!
Заторопился и, проходя мимо девушки, буркнул:
— Леонидов. Пропустить, — и побежал в глубь завода, на ходу покрикивая на кого-то и с кем-то здороваясь.
Девушка-вахтер улыбалась:
— Чудак!
В трубке знакомый голос.
— Бойцов слушает.
— Семен, это я.
— А-а… Бегу… Подожди… Нас не подслушивают?
— Не знаю, а что?
— Понимаешь… двести граммов у начальника выпросил.
— Давай!
— Ты там загипнотизируй вахтера, — весело сказал Семен, — а то как бы не задержали.
Федор принялся «гипнотизировать» вахтера.
— Девушка, а это… какое предприятие?
— Детских игрушек, — прыснула девушка и опять приняла строгий вид. — Гражданин, отойдите. Нечего!
Семен появился в дверях с надменным, неподвижным лицом. Вахтер подозрительно оглядела его и пропустила. Они выбежали на улицу и захохотали. Пузырек был маленький, его можно было спрятать во рту.
— Я не буду, — блестя глазами, сказал Семен, — пей один.
— Нет, так не годится. Я бы мог купить. Не тот аромат.
Он достал кружку и вылил в нее спирт. Под пожарным краном, у ворот, развели его водой.
— Пей первый, — предложил Семен.
— Ну, будь здоров, Семен!
— Будь здоров!
Они сидели под темным забором, на корточках, один против другого.
— Знаешь, за что я хочу выпить, Семен? Я хочу выпить вот за что: раз война, то все для нее… не спать, не есть — работать, стрелять!.. Короче говоря, за победу!
Семен тоже выпил за победу.
Федор поднялся и, положив руки на его плечи, проговорил:
— Прощай… Славный ты, Семен…
И поцеловал его в губы. Перекинув рюкзак через плечо, быстро пошел в темноту. Его сопровождало тихое покашливание Семена — тот стоял на прежнем месте.
Уже отойдя далеко, Федор услышал:
— Виктор тоже… сегодня!
Федор оглянулся, но ничего не сказал.
…На перроне он сидел у стены, на рюкзаке, ожидая вагоны, смотрел, как толпились на одном месте отъезжающие и их родные. Издали видел Аркадия с матерью и Женей, но не подошел — пусть попрощаются. Видел также Виктора с заплаканной матерью. Поклонился, но они не заметили.
Пряча в ладони спичку, прикуривая, Федор исподлобья поглядывал вокруг.
Вон девушка целует в лицо высокого красноармейца. Рядом веселый мальчик хватает отца за нос, тот крутит головой, смеется, молодая мать тихо плачет.
Федор отвернулся. Скорей бы вагоны! И вдруг кто-то насел сверху, сдвинув фуражку на глаза, стиснув шею сильными руками. Анатолий!
— Толька, чертушка! Откуда ты?
— Фу, чуть не опоздал!
В изнеможении опустился рядом, прерывисто дыша.
— Бежал… Семен сказал. Замучился… Фу!..
Рванул галстук, открыл грудь…
— Толька, я ж думал, ты в Москве! Как я рад!
— Да, в Москве! Практика же у меня! Работал! Фронтовые заказы… Завод воюет с институтом: назначили начальником цеха, а институт требует выезда. Кутерьма! Сегодня — наркомат: откомандировать в институт, главному инженеру на вид… Завтра уезжаю… Ах, Федор, чуть не упустил тебя. Значит, воевать? Эх, черт! А тут… Как думаешь, нажать — отпустят?
— Вряд ли…
— Вот и я боюсь… Через год — диплом. Не знаю, что и придумать… Житомир сдали, а? Вот черт!.. Такое чувство — меня там не хватает.
— Видимо, у каждого такое чувство.
— Да? И у тебя так же? Но ты уже едешь.
Оглянулся, помрачнел.
— Ты один?
— С тобой.
— Нет, никто не провожает?
— Семен провожал.
— Да. Ну хорошо! Вон вагоны подали. Как жаль — раньше не знал! Все на бегу. Давай рюкзак.
Толкаясь, держась за руки, полезли к вагону. Анатолий дышит в ухо, торопливо говорит:
— Пиши! На институт! Смотри-ка, Виктор здесь. Боже мой, какой серый! Ха-ха, это тебе не стихи писать. Кудреватые мудрейки, мудреватые кудрейки, кто их к черту, разберет! Стоп! Отправление! Ну, уважаемый боец…
Жарко сцепились, замерли в долгом крепком, мужском поцелуе.
— Бей, врасти ногами в землю, а я приеду — вместе!
— Будь спокоен, Толя.
Федор стоял в дверях вагона, держась за деревянную перекладину.
Толпа провожала поезд криком, плачем, смехом, где-то в головном вагоне заиграла гармоника, паровоз ответил долгим прощальным гудком.
— Прощай, Толя!
А он стоял на перроне, цепко расставив ноги и развернув юношеские плечи.
Вдруг Федор услышал крик:
— Федя!
Это был Ванин. Он вывернулся откуда-то из толпы, идя вслед за вагоном, прощально махал рукой.
Проводив Аркадия и оставив мать и племянницу у знакомых (трамваи не ходили), Женя отправилась домой пешком.
Она пересекла железнодорожную насыпь, спустилась в переулок и пошла, близко держась забора… Луна освещала мостовую и дома холодным светом. Тени падали резкие и плотные. Были еще люди в переулке, но они держались освещенной стороны, а Женя почему-то шла вдоль забора, в темноте. Она шла тихо, словно прислушивалась, думала об Аркадии: как он едет в вагоне, как там, наверное, хорошо людям, потому что с ними едет Аркадий.
Она старалась не думать о том времени, когда он выйдет из вагона и поведет людей в бой. Стоило ей об этом подумать, как слезы сами навертывались на глаза. Она ни на минуту не сомневалась в том, что Аркадий полезет в самое пекло. Но она не могла теперь думать и о другом Аркадии — прежнем, мирном, домашнем… Это было так давно-давно…