— Смирно! — Аркадий Ремизов обошел команду. — Идем за город. Я вас предупреждал: надеть подходящие костюмы. Соловьев, вы на танцы собрались? Зачем этот костюм?
— Да ладно, Аркашка!
— Отставить! Стоять смирно! Я вам Аркашка в комнате, а здесь — командир.
— С ума сошел, — изумленно шепчет Виктор.
— Что? — Аркадий резко повернулся к нему.
Виктор замолчал.
— Шагом… арш!
И Аркадий с осунувшимся и чуть побледневшим от бессонницы лицом (работа над дипломным проектом подходила к концу) повел свою команду за город. Зеленые бугры, перелески, застоявшаяся в оврагах вода. Черные точки вдали, за лесом, перебегают с места на место. Занятия осоавиахимовцев начались.
— Первое отделение, по-пластунски пятьдесят метров вперед… арш!
Ребята приникли к земле, ползут… Неповоротливый Борис Костенко отдувается, сплевывая крошки земли… Нет, не догнать ему Сережку Прохорова: тот, держа очки в руке, будто солнечного зайчика зажал в ладони, далеко вырвался вперед.
— Соловьев, назад!
Виктор встал с земли, пригибаясь, побежал назад.
— Как ты ползешь? — гремел Аркадий.
— Но ты же видишь — костюм…
— Я тебя предупреждал!
— Ну, Аркадий, я же не знал…
— Что за расхлябанность! Как ребенок малый!
И вдруг сбоку быстрый шепот Семена Бойцова — наблюдателя:
— Товарищ командир! Ориентир номер три, двадцать метров вправо — противник!
Аркадий выпрямился.
— Соловьев, занять позицию у березы. Ручной пулемет… Огонь — по команде! По-пластунски — арш!
Виктор замялся. И вдруг, увидев перекошенное лицо и круглые злые глаза Аркадия, плюхнулся на землю и, работая локтями, прижимаясь щекой к теплой ее поверхности (твердые комочки больно царапали кожу), быстро пополз.
— Ниже, ниже! Слиться с землей! — командовал Аркадий.
Трунов уехал на завод, где приступали к испытанию аппарата. Аркадий заканчивал последний чертеж.
Начались экзамены.
В коридорах института — тишина. На дверях аудиторий — белые листки:
«Тихо! Идут экзамены!»
Перед дверями Большой технической аудитории группа студенток первого курса ждала Семена Бойцова, который должен был проводить с ними консультацию по курсу сопротивления материалов.
В аудитории Ванин экзаменовал Бориса Костенко.
Наконец Борис вышел, и сразу — залп восклицаний и вопросов:
— Что поставил, что поставил?
— О чем спрашивали?
— Трудная задача?
— «Отлично» поставил, — снисходительно, не совсем обычным голосом, еще хранившим следы волнения, сообщил Борис, утирая платком лоб и красные щеки. — Один коварный вопрос задал… Понимаете…
И он принялся объяснять обступившим его девушкам, в чем крылась коварность вопроса, заданного Ваниным.
В заключение он сообщил:
— Сережка чудодействует… Неузнаваем!
Девушки прислушались. Из аудитории — радостный захлебывающийся голос Сережки, стук мелом по доске. И как только он вышел, девушки окружили:
— Что поставил, что поставил?
Сережка боком, молча пролез вперед. Выйдя из круга, он оглянулся и, поправив очки, озабоченно сказал:
— «Хорошо». — И пошел прочь, нахмурившись. Дождавшись Семена, студентки прежде всего засыпали его поздравлениями.
— Спасибо, спасибо, девушки, — смущенно лепетал он.
— Ну, теперь объясняй нам, — затормошила Женя Струнникова. — Пойдем, пойдем… Быстрей, а то не успеем… Эх, еще бы нам, девушки, один денек, один только денек!
Гурьбой, подталкивая Семена, они вбежали в соседнюю пустую аудиторию.
Когда Федор предложил Семену, как отличнику, проводить консультации со студентами («Это тоже будет твоя общественная работа», — сказал он), Семен испугался: как это он будет говорить перед всеми…
Но теперь, остановившись перед доской, среди обступивших его девушек, он уже не чувствовал стеснения и оживленно, с тем немного дерзким блеском в глазах, который всегда у него появлялся на экзаменах, он, постукивая мелом, писал формулы и обстоятельно объяснял все, о чем его спрашивали.
Когда вопросы были исчерпаны и девушки столпились у окна, в последний раз заглядывая в тетради, в аудиторию вошла и остановилась в дверях Надя.
Семен густо покраснел и неожиданно смело приблизился к ней.
— Надя, обрати внимание вот на что, — сказал он, волнуясь и раскрывая тетрадь.
Надя, подавив удивление (никогда Бойцов не обращался к ней первым), склонилась к тетради.
Забыв все вокруг, чувствуя только близко-близко теплое дыхание девушки, Семен в остром, распиравшем его восторге говорил, говорил…
Все это давно известно Наде, но она не перебивала. Ей было грустно. Несколько минут назад из соседней аудитории вышел Виктор и, не поздоровавшись, прошел мимо.
Ах, боже мой, как мелко это все!
И, смотря на счастливое лицо Семена (оно не казалось сейчас некрасивым: тронутое загаром, оно дышало свежестью и здоровьем), Надя почти завидовала той девушке, которая полюбит Семена.
— Хорошо, Семен, — мягко сказала она, дотрагиваясь до его руки. — Ты меня извини… Мне надо идти сдавать…
…Семен спускался вниз по лестнице осторожно, словно нес что-то очень дорогое. Его томило смутное ожидание большого, неизвестного, что должно было свершиться с ним не сегодня, так завтра.