Инга никак не поймет, что человеку рот раскрыть и то трудно, когда люди смотрят на него. «Надо привыкать», — безжалостно сказала она. Говорить, конечно, легко…
Когда подует хоть слабый ветерок, сразу становится свежее и легче. Облака плывут в небе с белыми пушистыми краями, и бесформенные и совсем круглые. Когда они закрывают солнце, по полю скользит легкая игривая тень.
Жнейка тарахтит и тарахтит. Беспрерывно сверкают в воздухе темно-синие зубчатые крылья. Лошади, отгоняя оводов, помахивают хвостами.
Неужели даже обеденного перерыва не будет?
Валия, чуть не задыхаясь, опускается на колени перед бидоном с водой, наливает полную кружку и жадно пьет. Вода струйкой течет по подбородку, на обнаженную грудь, хоть чуточку охлаждая разгоряченное тело. Порывисто дыша, подходит Мария Себрис, она тоже хочет напиться. Валия отдает ей кружку и, вытирая косынкой лицо, смотрит, как та пьет сначала сама, потом, снова наполнив кружку, зовет дочку:
— Виолите, иди напейся!
Валия не надивится на эту девчонку, которая ни в чем не отстает от взрослых. Она черная, как цыганка, только белки глаз да зубы поблескивают, все руки исцарапаны. Волосы у девочки красивые — совсем золотистые — красить не придется.
— Ну, женщины, не отставайте? Не отставайте? — раздался на все поле голос бригадира.
— Идем, идем? — отозвалась Мария, спеша к прокосу. Виолите бежит вслед за ней. И Валии не остается ничего другого, как идти и снова взяться за противную, постылую работу. Кинематографисты эти, должно быть, и не приедут.
Словно угадав ее мысль, проходивший мимо бригадир остановился около девушки и тихо заговорил:
— Черт их знает, где они застряли. Может быть, они по дороге завернули к эзерлеязцам. Ну, ничего, приедут и к нам.
— Они, наверно, совсем не приедут, — ответила Валия с раздражением. Стоило из-за этой глупости бежать сюда и мучиться в такую страшную жару, когда можно было спокойненько сидеть в тени и шить новую кофточку. Не стоило, конечно. Ни один черт не показывается. И она сказала Атису: — Ты все сказки придумываешь.
— Никакие сказки я не придумываю, — ответил тот. — Хочешь, я в обед сбегаю домой за газетой — сама увидишь, черным по белому написано… Конечно, в самом деле на сказку похоже — среди всех актрис республики ни одна не подходит, но это так. Я-то тут ни при чем.
И он побежал по жнивью в другой конец поля, где Себрис как раз остановил жнейку и хлопотал около нее.
«Конечно, после обеда я могу сюда и не приходить, — думала Валия, таща сноп, — а что, если они все-таки приедут? И тогда я пропущу единственную возможность вырваться в Ригу? О господи — если бы мне в самом деле улыбнулось счастье и меня взяли в кино! Такое и во сне не придумаешь. Зане и Дзидра Вилкуп позеленели бы от зависти, их бы удар хватил. Ох, я и сама, наверно, умерла бы от счастья! Надо выдержать. Атис прав — у меня шансов больше, чем у других. Только бы они приехали!»
Дядя Валии, «пчелиный Петерис», лениво волоча ноги, шел жнивьем. Во рту у него дымилась неизменная трубка. Ему тоже работа в поле была не по душе, хотелось поскорей вернуться к себе в сад, к пчелам. Он подошел к племяннице, спросил, который час и нет ли у нее с собой чего-нибудь поесть.
— Нет у меня ничего, — ответила Валия. — В спешке забыла.
— Бегут все, словно на пожар, — сердился дядюшка, — а теперь работай голодным, точно раб египетский…
— Мог сам взять, — отрезала Валия, хорошо зная, что дядя натощак из дома никогда не уйдет.
«Пчелиный Петерис» вынул изо рта трубку, сплюнул сквозь зубы и, тихо ворча, снова взялся за работу.
Наконец подошло время обеда. Себрис и Межалацис выпрягли усталых лошадей из жнейки, отвели в низину и привязали на опушке. Лошади принялись жадно есть тучную траву, время от времени пофыркивая и отгоняя хвостами нагло пристававших оводов и мошкару.
Люди разошлись по домам.
Даце свернула с дороги, забрела в заросли на берегу Мелнупите. Хотя обеденный перерыв был короток, ей хотелось на скорую руку искупаться.
На берегу она огляделась вокруг — ни живой души. Полуденная ошеломляющая тишина и зной обнимали зелено-серый ольшаник. Не шевелился ни один лист. Неподвижная и тихая, мерцала узкая речка, такая чистая и прозрачная, что можно было разглядеть гальку на дне и мелкую колюшку, которая, блеснув, сразу же исчезала.
Ух, как хорошо! Даце вздохнула, разделась, вошла в прохладную речку по шею. Стало так свежо, что она от удовольствия громко рассмеялась. С минуту Даце лежала не двигаясь, наслаждаясь чудесным отдыхом, чувствуя телом едва заметное течение.