Накануне праздника 24-й годовщины Великого Октября всех нас взволновало короткое сообщение Совинформбюро о том, что партизаны взорвали мост, вновь построенный оккупантами через Северный Донец, спустили под откос несколько поездов и произвели взрывы на Чугуевском аэродроме.
В тот вечер, несмотря на усталость, мы долго не могли уснуть. Всё вспоминали знакомые места, обсуждали новость, восхищались отвагой народных мстителей.
Днем 7 Ноября мы узнали, что в Москве был парад. Прямо с Красной площади советские воины и партизаны уходили на фронт — на защиту столицы.
Известие произвело на нас огромное впечатление.
Пролетел еще один военный месяц. И наконец 11 декабря — долгожданное сообщение «В последний час» о провале немецко-фашистского плана окружения и взятия Москвы. Приводились цифры — огромные трофеи наших войск.
Это было первое крупное поражение гитлеровцев за годы второй мировой войны. И мы с воодушевлением повторяли:
— Развеян миф о непобедимости немецко-фашистских армий! Разгром фашистской армии неизбежен.
Но мы понимали, что еще предстоит долгая и трудная борьба.
Условия, в которых мы работали, были нелегкие. Вокруг аэродрома расстилались хлопковые плантации, журчали арыки, зеленели сады. Но нас очень разочаровал сам аэродром: гравий с землей, а сверху — слой пыли. После взлета пыль на аэродроме поднималась столбом и долго не оседала.
— Да, тут много не налетаешь… — с досадой сказал я после первого полета.
— Придется вставать еще раньше, — заметил Гриша Усменцев. — Отдыхать некогда!
Моторы сильно нагревались от зноя. Пыль проникала всюду и вызывала преждевременный износ узлов, деталей. Приходилось с особенной тщательностью осматривать и готовить к полетам материальную часть.
Мы, инструкторы, облетали самолеты, освоили аэродром и приступили к обучению курсантов. Занимались помногу: надо было наверстать упущенное — курсант быстро теряет навыки, не закрепленные длительной практикой.
Днем занимались наземной подготовкой, теорией, разбором полетов. Работали по-прежнему без передышки, но никто не жаловался на усталость. Напротив, все инструкторы стремились сделать как можно больше полетов, как можно лучше отработать технику пилотирования.
В нелегкой работе нас поддерживала мысль, что здесь, в глубоком тылу, мы работали во имя победы над фашизмом.
Политрук часто повторял, беседуя с нами:
— Ленин говорил: «Мы сумеем исполнить свой долг и на мелкой будничной работе». Мужество и самоотверженность можно проявлять не только в бою, но и в каждодневной работе.
Комэск, как будто сменивший гнев на милость, упорно молчал о моей отправке в действующую армию. Вероятно, считал, что я этого еще не заслужил.
Однажды к нам в эскадрилью приехал с фронта майор Осмаков подобрать летчиков в свою часть. От него мы узнали, что в неравном бою погиб Константин Тачкин… Как же мне, его выученику, в тылу оставаться?!
— Да ты обратись к майору, — советовали мне ребята. — Может, он тебя и возьмет.
И я, сдерживая волнение, попросил майора взять меня н полк. Помедлив, он ответил, что летчики уже подобраны. Потом добавил:
— Впрочем, подумаю. Подождите до завтра.
Нечего и говорить, как я ждал этого «завтра», как волновались все друзья, сколько у нас было разговоров!
А на следующий день майор мне отказал: очевидно, комэск снова вспомнил об аварии.
Я был глубоко удручен. Но все же верил, что попаду на фронт. Надеялся, что меня отправят вместе с моими курсантами, и еще быстрее старался закончить программу. Вместе с ними изучал тактику, боевой опыт нашей авиации: может быть, придется драться вместе.
Чем труднее давалась летная учеба какому-нибудь курсанту, тем охотнее и больше я с ним работал. И когда добивался успеха, испытывал радость и успокоение.
За курсантов я был спокоен. Они хорошо все усваивали. Программу обучения завершали успешно. Но по-прежнему, не ослабляя внимания, я следил за ними, их действиями, особенно за Клочковым. После аварии, доставившей и ему и мне столько огорчений, его хотели отчислить. Мне еле удалось отстоять его. И надо сказать, Клочков подтянулся, стал летать хорошо, не отставая от других.
Но вот что случилось однажды. Клочков был в воздухе, а я с земли наблюдал за его действиями. Вижу — никак ему не удается сделать расчет на посадку. Сразу вспомнилась авария — столкновение с рулежным самолетом. И сейчас у курсанта явно что-то не ладится. Подсказать бы, да радио нет. Грожу ему с земли кулаком, — так Кальков грозил учлетам на аэроклубовском аэродроме. Показываю руками, что надо сделать. Такая уж манера у инструкторов!
Наконец на четвертом заходе Клочков садится с перелетом. В конце пробега — еще одна ошибка: он упускает направление и самолет резко разворачивается. Шасси поломаны. Но все же вздыхаю с облегчением: хорошо, что не выкатился за границу аэродрома — там арыки, постройки, — мог бы разбиться. Но за курсанта стыдно. Приятели трунят:
— Эй, Никитич, как твой ученичок?
Я зол на Клочкова, но и встревожен: как бы наш строгий комэск его не отчислил!
