На горизонте показывается несколько точек. Они быстро увеличиваются. Я наготове. Вглядываюсь. А, это возвращаются мои товарищи! Вот они — все тут!
Спешу к ним пристроиться. Не тут-то было. Самолеты развивают скорость и уходят домой. Смотрю на часы. Время, отведенное на прикрытие, истекает: товарищи торопятся домой.
Впереди самолет Гопкало — такой же серый, как мой. У всех остальных — зеленые. Понятно! Ребята приняли его самолет за мой и, очевидно, не разобрали мою команду. Помехи были сильные: вероятно, «ко мне» поняли как «за мной».
Передаю снова:
— Все ко мне! Они летят дальше.
— Ко мне! Сбор!
Никакого внимания. Меня не заметили, команды опять не разобрали. И снова я вижу вдали — теперь уже на востоке — лишь силуэты самолетов. Улетели. Ничего не поделаешь… Но досадно: потерял группу.
Снова я один в воздухе. Воздушного противника не видно. В наушниках шлемофона — обычное потрескивание.
Время, отведенное на прикрытие, истечет через минуту. Пора возвращаться домой. Скоро на смену прилетит новая группа.
Напоследок осматриваю воздушное пространство. Все спокойно. И вдруг сквозь треск в наушниках отчетливо раздается мой позывной:
— «Сокол-31»! «Сокол-31»!
И вслед за тем команда:
— Юго-западнее Бородаевки появились бомбардировщики. Немедленно атакуйте!
Стремительно лечу в указанном направлении.
Поспешили друзья уйти — сейчас бы вместе нагрянули!
Уже бывали случаи, когда я «на пределе горючего» делал короткие атаки. Вспомнился бой севернее Белгорода. Но тогда рядом со мной был мой ведомый — Василий Мухин. А тут я совсем один.
Отдаю себе ясный отчет во всем: предстоит неравный, тяжелый бой; возможно, придется покинуть самолет. На всякий случай надо открыть фонарь кабины. Скорость от этого теряется, зато осматриваться во время боя удобнее: ведь ведомого со мной нет. И дышать будет легче.
Но фонарь не открывался. Меня охватило неприятное чувство — непривычное чувство тревоги и одиночества.
Снова приказ с КП дивизии:
— «Сокол-31», немедленно атакуйте противника!
Сообщаю, что нахожусь в воздухе один. Получаю короткий: и ясный ответ:
— Немедленно атакуйте!
Это приказ лично мне. Мой долг — отогнать врага. Передаю:
— Понял. Противника вижу. Атакую!
Впереди, ниже меня, восемнадцать бомбардировщиков. Они вошли в пикирование. Некоторые уже начали бросать бомбы. Вражеских истребителей не видно.
Мысль работает быстро и четко. Решение атаковать принято.
Тревога и чувство одиночества исчезают, Я не один: внизу боевые товарищи — пехотинцы, артиллеристы, танкисты. Конечно, они смотрят на мой самолет. Я как бы чувствую их локоть. Мой долг — быстрее помочь им. Сознание воинского долга придает силу.
Отвесно пикирую с высоты 3500 метров, развиваю максимальную скорость. Быстро сближаюсь. Прицеливаться трудновато. Открываю огонь по голове колонны, чтобы внести панику в боевой порядок. Врезаюсь во вражеский строй.
Фашистские стрелки открывают ответный огонь. Уклоняюсь от трассы. Кидаю самолет из стороны в сторону. Появляюсь то сбоку, то вверху, то внизу.
Мотор работает четко. Самолет послушен каждому моему движению. И это поддерживает. Я не один — со мной боевой друг.
Неожиданные маневры, поворотливость, точность, быстрота действия вызывают во вражеском строю смятение.
Самолеты прекращают бомбить, выходят из пикирования. Некоторые неприцельно сбрасывают бомбы.
Но вот они встали в оборонительный круг. Мне удалось сковать их боем.
Мельком смотрю на бензомер: горючее на исходе. Пора уходить. Но противник не ушел. Значит, необходимо сбить хотя бы один бомбардировщик. Тогда враг будет деморализован и уйдет — это я уже знаю по опыту.
Действовать надо осмотрительно: вражеских истребителей нет, но нет и наших. В наушниках слышится одно лишь потрескивание.
Быстро пристраиваюсь к одному из бомбардировщиков — подхожу снизу. В упор открываю огонь. Самолет, охваченный пламенем, падает.
Как я и предполагал, остальные поспешно уходят с поля боя, беспорядочно сбрасывая бомбы и отстреливаясь. Мимо меня несутся трассирующие пули.
Кратко передаю на КП:
— Задание выполнено!
Слышу в ответ:
— Возвращайтесь домой!
Беру курс на восток. Только бы дотянуть до аэродрома.
Знаю, однополчане уже давно ждут меня. Наверное, в душе начинают терять надежду. Хотят лишь одного: чтобы я остался жив. Пожалуй, только мой механик верит, что я прилечу, — он всегда ждет, даже когда все уже отчаются. Как всегда, не отрываясь смотрит на запад и твердит: «А все-таки он должен вернуться».
Вот и аэродром. Внизу у землянки собрались летчики, смотрят вверх: заметили мой самолет. Встречают. Окидываю взглядом стоянки самолетов эскадрильи. Все здесь, дома, все живы. На душе становится легче. Быстро иду на посадку. Нельзя терять ни секунды! Приземляюсь. В конце пробега остановился мотор: бензин кончился.
Никак не могу открыть фонарь. Сбегаются летчики, механики: впереди всех Виктор Иванов. Он быстро помогает мне открыть фонарь. Вылезаю из кабины. Расстегиваю гимнастерку, снимаю шлем. Взмок до нитки, как всегда после боя, — зимой бы от меня пар валил.
Виктор обнимает меня:
