Вернувшись в гостиную, я начинаю демонстративно громко прощаться. Я хочу, чтобы Диана слышала мои слова, чтобы она поверила, будто я была здесь все это время. Что она сделает, если узнает, что я видела ее предательство? На что, интересно, способна моя сестра?
Диана плотно закрывает за Нэнси входную дверь. Требуется усилие, чтобы щелкнул дверной замок, но она инстинктивно толкает еще сильнее, чем надо, — для уверенности. Ее нервы натянуты до предела, того и гляди лопнут. Визит Нэнси в лондонский дом их родителей и такое на редкость близкое общение ее с Юнити оказались более рискованными и опасными, чем Диана предполагала.
Конечно, она любит свою старшую сестру. В каком-то смысле Нэнси — темная сторона Дианиного света, ее вторая половина. Но с годами политическая и человеческая пропасть между ними все шире, и близкие отношения уже почти невозможны. Потому что изобретательная, сверхнаблюдательная Нэнси — единственная, кто мог бы разгадать весь план Дианы. А этого Диана не может допустить.
Задержавшись в прихожей, она гадает, что Нэнси могла подслушать перед уходом. «Глупо», — думает Диана. Почему она не настояла на том, чтобы проводить Нэнси? Потирая живот, Диана знает почему: усталость от этой несвоевременной беременности делает ее рассеянной.
Она вспоминает, о чем они говорили с родителями и Юнити после того, как Нэнси демонстративно громко со всеми попрощалась, обняв каждого, даже Пулю, который всегда от объятий отбивается, и вечно ледяную Мулю. Юнити снова заговорила, что Гитлер аннексирует Чехословакию, несмотря на все договоренности, которых могут достигнуть Чемберлен, Муссолини, Даладье и фюрер. После многочисленных обедов, которые Диана устраивала в Берлине для нацистских лидеров, она хорошо знает, что Юнити права. Но утечка этой информации к широкой публике — или даже к лидерам британского правительства — испортила бы ее игру, и в мгновение ока они с Мосли превратились бы в британских шпионов или предателей, а не в прозорливых коммерческих и политических партнеров, которыми они хотят выглядеть, когда Гитлер неизбежно захватит господство.
Диана вспоминает, что, к счастью, она пренебрежительно отреагировала на болтовню Юнити и сменила тему разговора. Она не знала, ошивается ли Нэнси все еще поблизости, но не хотела, чтобы ее родители знали, что Гитлер проигнорирует любое соглашение, которого сможет добиться Чемберлен, — все это могла подслушать Нэнси. Ее родители так замечательно поддержали нацистский режим, особенно Пуля с его речью и письмами, и она не хочет подвергать их опасности. В предстоящие дни они должны будут выступить единым фронтом, и ей придется еще многих убеждать, когда Гитлер войдет в Чехословакию.
«Вот удача, — думает она. — Мои комментарии были совершенно безобидными». Она шумно выдыхает, а потом вдруг вспоминает. Сразу после того, как Нэнси демонстративно вышла, а Диана поспешно опровергла болтовню Юнити о нацистах в Чехословакии, Муля спросила Диану, не поедет ли она вместе с Юнити в Германию, чтобы заодно продолжить переговоры о коммерческой радиостанции. И Диана ответила, что не может, потому что ребенок вот-вот родится и в любом случае все необходимые немецкие разрешения на открытие радиостанции в Германии и вещание на Бельгию и частично Великобританию уже почти получены. «Черт побери, — думает она. — Что подумала бы Нэнси, если бы подслушала это?» И, что еще важнее, что она
Дина пытается прокрутить в голове этот момент. Что делала Нэнси после того, как вышла из гостиной? Медленно, палец за пальцем, надевала перчатки? Рылась в своей сумочке, притворяясь, будто что-то ищет? Тщательно красила губы своей фирменной кроваво-красной помадой перед зеркалом в прихожей? Как бы она повела себя, если бы Диана застукала ее за подслушиванием? Самое главное, почему ей так важно было подслушать?
— Диана, — зовет из гостиной Муля, прерывая ее размышления.
— Да, — отзывается Диана, она не хочет спешить без особой нужды. Хотя до рождения ребенка остается около двух месяцев, она уже чувствует себя огромной и неуклюжей.
— Тебе звонят.
Кто знает, что она здесь? Прислуга из лондонского таунхауса, который они с Мосли сдают?
— Кто? — Мосли.
При звуке имени своего возлюбленного — теперь мужа, о чем она все еще иногда забывает, — она спешит к телефонному столику. Должно быть, он допросил всех и нашел ее. Она берет у Мули трубку и отворачивается в угол, чтобы хоть немного уединиться.
— Привет, дорогой, — полушепчет она.
— Ты не говорила, что собираешься сегодня с мальчиками в Ратленд-Гейт.
— Не хотела нагружать тебя пустяками вроде нашего визита к Юнити и моим родителям, — отвечает она, стараясь не упоминать Нэнси. Для Мосли она по-прежнему враг и всегда, вероятно, им будет. — Я же знаю, что ты занят подготовкой поездки в Париж.
