Поэзию автора отличает абсолютный слух к музыке слова, звука, ритму. В своих стихах она с удивительной тонкостью передает все глубинные, тончайшие грани чувств. Лирический герой неразрывно связан с природой, откликается в ней, гармонично живет в любой погоде, находя в каждом дне неожиданные образы и символы.
Верную ноту взять —
это еще полдела.
Надо ее держать
до своего предела.
Надо ее допеть
хоть на исходе звука.
Сбыться. Не оробеть.
В этом-то вся и мука.
Доступно кисти мастерство,
Но разум с сердцем не в ладу.
И застывает естество
Души, как бабочка во льду.
Свой хлеб в руках держу и спешно
Делю, делю, делю, кроша.
Но плачет мальчик безутешно,
И разрывается душа.
Я не ушла, как тать, в серый сырой рассвет.
Вечером, ровно в семь, просто – сошла на нет.
Просто сошла с тропы. С той, что к тебе вела…
Так что прости, мишень: я – не твоя стрела.
Я больше не свет для тебя. Мне нечем
светить. Догорели до лужиц свечи,
что были в запасе. Звонить не надо:
мне тихо, темно и спокойно. Правда.
Я не верю в весну. Ни в тепло.
Ни в капельные дроби.
Не бывает тепла. Только темень. И холод.
И лед.
Вот в жирафа я верю. Он мирно пасется
в Найроби.
Я б ему рассказала… Про зиму. Да он
не поймет.
Спички отсыревшие – не зажигаются:
Крошатся, будто печенье «Земляничное»,
Ломаются в побелевших пальцах…
Вы – о погоде? Я снова – о личном…
Словам о любви – хрупким,
Слепленным из песка…
Ревности смертным мукам —
До колотья в висках…
Сбивчивости дыхания,
Обморочности разлук,
Северности сияния —
Амба. Конец. Каюк.
Стану носить калоши,
Прятаться от сквозняков.
На день на черный – грошик
Спрячу среди платков.
Ты не звони. Не надо:
Попусту не тревожь.
Много ль нам, старым, надо?
Грелку да пару калош…
Улыбаешься? Улыбайся!..
И любуйся собой, пока
На невидимых миру пяльцах
Вышиваю я облака.
Я добавлю цветного шелка
И расцвечу свой новый мир.
Не надейся: моя иголка
Не оставит на ткани дыр.
Все заштопаю гладко-гладко,
А поверх нанесу узор.
Там не будет тебя, мой сладкий:
Это – мой тебе приговор.
Какая досада! Крыло снегопада
Накрыло весь город от пяток до крыш.
Я снегу не рада: мне вылететь надо,
Но в гулком порту – безнадега и тишь.
Минутная стрелка как будто застыла,
Примерзла, застряла, прилипла навек.
На взлетной дорожке темно и уныло.
Как жаль, что бескрылым рожден человек!
И что остается? Томиться от скуки?
А, может, достать в багаже помело?
И взять руководство в надежные руки,
Сегодняшним сводкам погоды назло?
Над речкой, над лесом, над городом белым
Взлететь без билета, в азарте шальном.
Для женщины это – привычное дело:
Летать на метле… по ночам… перед сном.
Да, ведьма… Признаться, я этому рада.
Могу притяженье земли одолеть.
Свободный полет – за терпенье награда.
А раз заслужила, то грех – не лететь.
Бескрыла? Уныла? Устала? Да ладно!
Припудрюсь, подкрашусь, взбодрюсь —
и вперед!
…Но все-таки будет немножко досадно:
Зачем я так долго ждала самолет?
С накрахмаленных небес
Кто-то сыплет снега крошки.
Ты-то – с крыльями… я – без:
То ли мышка, то ли кошка.
Ты – летаешь, я – внизу,
У бессонного окошка,
Пряник дАреный грызу,
Пригорюнившись немножко.
Ты – паришь, а я порю
Швы на старом сарафане.
Ты – горишь, а я – варю…
Суп с сушеными грибами.
Спасши мир – в который раз! —
Утомленный долгой битвой,
«Без причуд и без прикрас»,
В дом вернешься, жизнью битый…
Два потрепанных крыла
Снимешь с плеч, поставишь к печи.
И сгорит к утру дотла
Нашей встречи жаркий вечер.
…А наутро провожу
До порога пилигрима,
Шепотком поворожу,
Чтобы беды – мимо, мимо!
Обниму, перекрещу
И бегом назад – к окошку.
Там и буду зимовать —
То ли мышка, то ли кошка…
Открыта книга. Чай налит. Закрыты двери.
Пришла пора считать цыплят. А ты не верил,
что я однажды растворюсь, как сахар в чае.
Ну что ж, теперь повеселюсь и поскучаю
безотносительно к твоим звонкам, визитам…
Единым взмахом расколю привычек плиты:
уеду в Вологду, начну учить албанский,
сменю мобильный, цвет волос и без опаски
закрою книгу, выпью чай, открою двери —
и буду просто дальше жить. А ты не верил.
Дождь доедает грязный зимний пломбир.
Книга Тарковского стерта почти до дыр.
Кошка вернулась с улицы, спит давно.
Женщина смотрит пристально за окно.
Там, за стеклом, куда-то уходит май.
Лед на реке вот-вот проскребет: «Прощай», —
голосом, будто камешком по стеклу.
Женщина смотрит пристально на метлу.
Этот весьма затейливый аппарат
прежде носил хозяйку повсюду над
крышами и верхушками тополей.
Вещь на века, а стоила сто рублей.
Ветер сбивал дыхание, как любовь.
Снизу глазел гаишник, вздымая бровь…
Утки освобождали воздушный путь.
Видимо, понимали вопроса суть.
Время прошло. Стоит в гараже «Харлей».
Стоит гораздо больше, чем сто рублей.
Но по весне, под скрежет и шорох льда
так подмывает в форточку – и айда!
