Гавриил Угаров
Вернуть открытие
- Ненавижу скромность, - вдруг сказал наш собеседник. Сказал с яростью, болью, его добродушное лицо помрачнело. - Ненавижу.
Мы озадаченно притихли. Вагон мягко потряхивало, за окном синел сумрак, но никто не зажигал света, без него было как-то уютней, и разговор до той минуты шел тихий, доверительный, какой часто возникает в поезде дальнего следования меж незнакомыми пассажирами. И вот... Не помню, что предшествовало сказанному, какой-то вроде бы пустяк, но ведь и пожар начинается с искры.
- Позвольте... э... Петр Николаевич, - первым опомнился мой сосед, седенький, борода клинышком, старичок. - Как же так? Оно, конечно, скромность, как и любое другое достоинство, будучи чрезмерным, может и... Но согласитесь, скромность украшает человека и как ее можно отрицать, решительно не понимаю!
- Можно, - жестко сказал Петр Николаевич. - Можно и должно, если из-за нее пропало средство спасения тысяч людей.
- Да что вы говорите? - ахнул старичок. - Вы... Вы не преувеличиваете?
- Если бы! На моих глазах скромность одного замечательного человека обернулась, можно сказать, преступлением перед человечеством. Извините... Чтобы вы меня правильно поняли, придется все рассказать подробно.
- Да, да, соответственно, в голове, знаете ли, как-то не укладывается...
- Понимаю, тоже когда-то так думал, Ошибка! Слушайте: пересадка внутренних органов до сих пор неразрешимая, в общем, проблема, и никто не скажет, когда она будет, разрешена окончательно. А она, между прочим, уже была - и блистательно! - разрешена более десяти лет назад!
- Не может быть! - вырвалось у меня. Я, биолог, не мог сдержать свое недоверие.
- Ах, не может... - даже в полутьме глаза Петра Николаевича блеснули иронией. - Вдвойне печально, что это говорите вы. Не только как биолог. Вы по национальности, кажется, якут?
- Якут. А что?
- Ничего. Имя Томмота Ивановича Долгунова вам что-нибудь говорит?
- Нет...
- А он мог бы стать гордостью нашего народа, всего человечества. Не стал, из-за скромности не стал. Слушайте! В чем главная, даже единственная неразрешимость проблемы пересадки внутренних органов? В тканевой несовместимости. Пересадить можно хоть от лешего к бабе-яге, дело техники; организм, дурак, отторгает, фактически надо сломать, подавить иммунную систему защиты; это удается, но сами знаете, какой ценой. Нет, не подумайте, я не медик, не физиолог, вообще не ученый - строитель я. Просто... Вот об этом и речь.
Он замолчал на мгновение. Свет фонарей какого-то полустанка прошелся по его лицу движением теней, как будто укрупнил его, выделил сумрачность выражения.
- Печень у меня заболела лет в двадцать. Но знаете, как это бывает в молодости: чтобы меня - да ни в жизть! Многие в юности живут с ощущением личного едва ли не бессмертия. То есть отвлеченно сознаешь, что и тебя не минует, но это настолько далеко, что даже неправдоподобно. Словом, к врачу я не пошел, институт окончил - и начало меня по стройкам мотать! Дел невпроворот, ну поболит и перестанет, здоровый же мужик... Наконец, допекло. Так допекло, что я уже был готов молиться на белый халат. Ну местная больница, обследования там, лекарства, однако замечаю я по выражению лиц моих ангелов-хранителей, что, похоже, напрасны мои надежды на силу молодости, а заодно на могущество медицины. Выздоровлением и не пахнет, хоть и профессора откуда-то приглашали, и уход первостатейный, и весь прочий арсенал пущен в дело. Короче, вызвал я своего врача на откровенность. Душевный был человек и смелый, из тех военных врачей, которые привыкли за чужие спины не прятаться, а действовать решительно и сообразно с обстановкой.
Да... Сказал он мне, как на духу обрисовал перспективу. Черт, даже сейчас страшно вспомнить! Но откровенность его была не без умысла, потому что надежду имел. Так, мол, и так: покатится все обычным путем, ну и... Медицина, как говорится, бессильна, раньше бы захватили твою болезнь спасли, а теперь... Но есть мосточек, есть. Никто по нему еще не ходил, только мост уже построек, ждет некоторым образом смельчака. На животных все опыты проделаны, удача стопроцентная, теперь доброволец нужен. Риска, нечего скрывать, хватает. Правда, уверен, его поменьше, чем у Барнарда, того самого, что первым как раз в те годы сердце пересадил. Но это, говорит, моя уверенность и Томмота Ивановича.
