Вернуться к тебе полностью

— Ну правда, Дов, — встреваю в разговору я, — всего-то сорок пять миль осталось.

Дов бросает на меня сердитый взгляд:

— Умников не спрашивают.

К нам приближается официантка, но тут же благоразумно отступает. Явно не первый год работает и знает, когда не стоит спрашивать у людей, все ли у них в порядке.

— А почему бы не закончить ваш поход здесь? Вот этим крабовым пиром? Место не хуже всех остальных.

Бо пристально смотрит на Дова. Впервые в жизни брат кажется мне выше ростом и мощнее, чем дед.

— Я не могу, — говорит он. — Прости.

— Послушай, мотек, — просит его Дов. — Я знаю многое про войну. Понимаешь, да? Знаю. Я там был. Никогда не сомневался — служить в армии надо, а бывали моменты, когда мне даже нравилось быть солдатом. Вот только мне очень жаль, если я так про это рассказывал, что кому-то могло показаться, что это так уж прямо легко и просто. Война есть война. Страх, и уродство, и боль. Но все проходит, забывается. Это так. Эти воспоминания — все, что ты повидал, — это все становится таким, будто ты про это когда-то в книжке прочел или тебе про это кто-то читал при тусклом свете лампочки давным-давно. Нужно время, я понимаю. Вот почему я подумал, что этот поход — не такая уж плохая задумка. Я подумал, что это уведет тебя подальше от этой книжки, что ты сумеешь ее закрыть и начать все сначала. Тебе дан второй шанс. Это все равно что в новый дом переехать. Или в другую страну. Домой вернуться. Забыть про то, что ты должен делать, как тебе кажется. Вернись домой парень. И давай начнем все сначала.

Бо качает головой.

Я закрываю лицо руками. Похоже, Бо не чувствует все так остро, как чувствую я, ведь Дов его умоляет вернуться. Я бы ни за что не поверил, что Дов способен на такое отчаяние, и, глядя на него, я вспоминаю аббу в тот день, когда мы с ним чинили забор. Его и его беспомощное обнаженное тело.

У взрослых, окружающих тебя, есть в душе что-то такое, о чем ты и не догадываешься.

— На улице стоит такси, оно повезет меня в аэропорт, чтобы я успел на последний сегодняшний рейс. Поехали со мной. Пожалуйста, — просит старик.

— Не могу, — отвечает Бо. — Не поеду.

Дов вздыхает. Тянется к Бо через стол, заваленный опустевшими крабовыми панцирями, берет его руку, сжимает:

— Ну хорошо.

Он встает и берет свой новенький рюкзак. Я провожаю его до такси.

— Возвращайся, — говорю я.

— Что? — Дов в растерянности.

— Через три дня. На Национальной аллее будет грандиозный марш в поддержку армии: «Миллион сильных для Америки». Прилетай туда ради этого. Привези маму и аббу. Давай поучаствуем в этом марше вместе.

Дов обнимает меня, и мы стоим, обнявшись, дольше, чем обычно. Старик не пытается отстраниться. В конце концов из его объятий высвобождаюсь я. И Дов долго изучает мое лицо.

— Подумать только, — говорит он. — Восемнадцать лет. Мужчина. — Он протягивает руку и убирает мои волосы за плечо. Заправляет одну прядь за ухо. — Я горжусь тем, что я — твой Дов.

Я звоню Кристине.

Parpar. Бабочке.

Я не говорю девушке о том, что рисунок на ее плече до сих пор так важен для Бо, что он использует его в качестве пароля для своих секретов. Говорю я ей вот о чем. Пусть их роман был школьным, все равно она — важная часть жизни моего брата. Его истории. Того, кем он был, и того, кем стал. И все равно, есть у нее Макс или его нет.

Я звоню маме и аббе.

Я звоню Перл и Циму, и для этого мне понадобился только один звонок, потому что, когда она не подает посетителям замороженный йогурт, а он не обжирается попкорном в «Видеораме», их всегда можно застать вместе.

Я прошу их обоих приехать и стать в строй патриотов Америки.

Может быть, это не обязательно для того, чтобы понять, что мы думаем о войне, и зачем в этом участвуем, и как будем жить дальше, когда марш закончится.

Я прошу ребят приехать в Вашингтон ради Боаза.

Я прошу их встретиться с нами на Национальной аллее. Утром через три дня.

Чтобы брат своими глазами увидел, что он не одинок, что бы ему там ни мерещилось в темноте, под треск, доносящийся из радиоприемника.

В последний вечер, перед тем как оказаться в округе Колумбия, я умудрился обыграть Бо в блек-джек.

Он бросает мне мою бейсболку, как фрисби. Я ловлю ее одной рукой и отвешиваю брату поклон. Мой миг победы. Наконец-то! Я надеваю бейсболку, но она на мне не сидит.

Ее форма изменилась.

Я бросаю ее Бо. Теперь она принадлежит ему.

Брат бросает бейсболку обратно:

— Ты ее выиграл. Заслужил!

— Нет, она твоя, — парирую я.

— Нет, Леви. Это твоя бейсболка. Я тебе купил ее в подарок к дню рождения.

— Ты?

Значит, мама к этому отношения не имела…

— Я помню, что мы с тобой и аббой уходили с игры, и «Sox» в этот день выиграли с крупным счетом, и мы вышли со стадиона «Фенуэй»[34] и остановились около спортивного магазина, и я заметил, как ты смотришь на бейсболку. Ну, и я сказал, что мне надо в туалет, и попросил подождать меня в машине, а сам зашел в магазин, купил бейсболку и спрятал до твоего дня рождения. Кажется, тебе тогда двенадцать стукнуло.

— Нет, тринадцать.

— Точно.

Я надеваю бейсболку: