Она швырнула письмо на пол и бросилась к шкафу. Распахнула дверцы «его» отделения. Стала выбрасывать вещи прямо на ковер. Вот он, черный свитер! «Уютный и теплый»! Она взяла его в руки и стала тщательно рассматривать.
Связан дурно, петли неровные, куча зацепок. Дрянь, а не свитер. Абсолютная кустарщина! Она взяла ножницы и начала его безжалостно кромсать. Потом схватила пакет и запихнула в него остатки «шедевра». Выскочила на лестничную площадку и выбросила пакет в мусоропровод. Громко хлопнула тяжелой металлической крышкой. Вернулась в квартиру и долго мыла руки под очень горячей водой. С мылом, с мылом… С дустом бы, с хлоркой…
Села на кухонную табуретку. Сердце выскакивало из груди.
Коалиция. Заговор. Против нее. Вот как это называется. Всю жизнь врал за ее спиной. Шушукался, ворковал. Делился сокровенным. Обсуждал. Спорил. Доверял. Делал все то, чего не делал с ней. Никогда, ни разу.
Никогда он не заботился о ней так. Резиновые сапоги, господи! Да он и не видел никогда ни ее сапог, ни ее платьев. Ни прически. Ничего.
Потому что это было ему неинтересно.
Самое страшное и оскорбительное – когда женщиной
Не просто изменяют или обманывают. Именно пренебрегают. Ничего нет обиднее, ничего.
Надя вспомнила, как обнаружила этот свитер. Спросила мужа: откуда?
Он пожал плечами:
– Не помню.
Она настаивала:
– Как так?
– А! Вспомнил! Надел у Веденского. Замерз, Сашка дал мне этот свитер. Почему не отдал – так мы же уже не общались! Буду носить, – Григорий Петрович улыбнулся, – в память о незабвенном друге.
Гнусная шутка, вполне в его стиле. Она тогда смолчала. И подумала: «А Сашка-то на три размера как минимум меньше. Хотя свитер мог и растянуться – шерсть-то копеечная. Наверное, дело рук одной из его подруг или жен. Проявление, так сказать, заботы».
А это было проявление «заботы» мадам, которую муж и так не забывал – при чем тут свитер. Далее – проигрыватель, киевское варенье, курага. Обсуждение снова общих знакомых. Подведение итогов ее драгоценной жизни – просто спектральный анализ. Париж, Риволи, Сакре-кер. «Ведь я этого достойна» – как говорят сейчас.
Она – несомненно. А ведь сидит, бедняжка, в старом домике в Калуге. Да еще и наверняка с печным отоплением. А замашек барских не отменяет – рокфор, ветчина, Брамс при свечах. Григорий Петрович переживает за «Машу и Нолу». Возит «Вишню в шоколаде». Разбирается в успокоительных. Мерзкие гады, шуршащие всю ее жизнь за ее спиной. Ненавижу!
Надя легла на кровать и закрыла глаза. Жалко, что задаток за памятник уже отдала. Очень жалко! А сколько ходила по мастерским, часами разговаривала с пьяными хамами-мастерами. Сколько искала достойный камень! Работяги врали – нагло, в открытую. Набивали цену. Браковали ее эскиз. Наконец договорилась. И как была счастлива! Небольшой темно-красный камень, гранит. Синеватые вкрапления. Только текст и небольшой портрет в профиль. Ей так нравился его профиль! Крупный прямой нос, мужественный подбородок, четкая линия верхней губы.
Она уже думала про цветник – только барвинок по краям ограды и куст жасмина с дачи. Ему всегда нравился запах жасмина.
Жалко денег! Ах, как жалко! Лучше бы к Любашке съездила. Впрочем, нет. Вряд ли. Не зовет дочка – и в этом все дело. Разве бы не нашлось денег на билет? Чушь собачья! Не в трудностях дело. Просто не зовет – и все. И можно наконец не врать хотя бы себе.
А съездила бы она в Мадрид. Или в Рим. Или в этот чертов Париж. Хотя при чем тут Париж? Он-то ни в чем не виноват.
Вот пусть пропадет этот задаток. Черт с ним. Переживет она эти деньги. А памятник ставить ему не будет. Не заслужил. Есть крест и табличка, есть фотография. Достаточно.
И вообще – никогда она туда не поедет! Плюнуть на могилу – ну, это как-то… Низко это. А поздороваться с ним желания не возникнет. Точно.
Никогда.
