От стеснения Лора крепко выпила, почти не закусывая, и уже через часа полтора топталась в «танцевальной» зале с невысоким и полноватым мужчиной по имени Володя. Тот шептал Лоре на ухо цветистые комплименты, пытаясь губами дотронуться до ее уха, крепко прижимал к своей груди и требовал «смотаться отсюда поскорее».
Шура поймала ее в коридоре.
– Володька женат, – шепнула она. – Мужик неплохой, но разовый. Из семьи не уйдет, времени не трать. Присмотрись к Побединцеву. – И она кивнула на высокого и лысоватого мужчину в голубой рубашке. – Разведен, не беден – дантист. С квартирой и машиной. Зануда, конечно, зато перспектива. А Володька… – Шура вздохнула, – бабы, конечно, на него вешаются. Мужиком от него на версту тянет… Но! Потеря времени, точно тебе говорю.
Тут Шуру окликнули, и она бросилась на кухню. Лора села в кресло и стала исподволь разглядывать Побединцева. Тот старательно, очень тщательно и очень аккуратно отрезал по кусочку от мяса и так же тщательно его пережевывал, запивая каждый кусок глотком минералки. Когда он жевал и пил, на его худой и длинной шее плавно ходил острый и крупный кадык.
За ворот голубой сорочки он заткнул полотняную салфетку и без конца поправлял ее сухими и тонкими пальцами.
Лора вздрогнула и отвела от него взгляд. В комнату, как снаряд, влетел Володька. Оглядев стол, он опрокинул рюмку водки, схватил остатки бараньей ноги, точнее не остатки, а кость с ошметками мяса, и вгрызся в нее крепкими, белоснежными зубами – весело и отчаянно, с такой радостью и азартом, что все давно сытые гости, казалось, ему позавидовали.
– Самое вкусное, идиоты! – воскликнул Володька. – Ничего вы не понимаете!
Побединцев криво усмехнулся, глотнул водицы и вздрогнул кадыком.
Лора вышла на балкон. Через минуту Володька возник возле нее, накинув пиджак ей на плечи, поднес зажигалку и, прищурившись, внимательно на нее посмотрел.
– Предложение в силе? – спросила Лора чуть дрогнувшим от волнения голосом.
Володька сразу понял, о чем идет речь.
– Жду тебя в коридоре, – хохотнул он и бросил окурок через перила.
– Опасно, – кивнула она на улицу.
– Опасно, – согласился он. – А будет еще опасней!
Лора вздрогнула и моментально вспотела. Ей стало сразу одновременно и страшно, и весело, и интересно. Но, скорее всего, страшно интересно и страшно весело.
Роман их начался так стремительно и бурно, что Лора никак не могла оправиться и прийти в себя. Володька закружил ее в водовороте страстей, сюрпризов, внезапных приездов и ошеломительных подарков. Он мог ворваться среди рабочего дня к ней на работу, чмокнуть в щеку, бухнуть на стол коробку с пирожными, расточая комплименты Тамаре и Раисе, кисло поджавшим губы. Мог позвонить с раннего утра и объявить, что через час они едут в Питер или Кострому, ему надо по делам, но главное дело в его жизни – она. И вместе они пробудут «двадцать четыре восхитительных часа». А Лора в этом и не сомневалась.
Мог приехать к ней поздно вечером, почти в ночь, с корзиной белых грибов – друг привез из Карелии, свари суп и будь счастлива.
А утром, проснувшись, Лора обнаруживала под дверью неподъемный букет огромных садовых ромашек. И она была счастлива! Господи, как же она была счастлива!
Жизнь ее, превратившаяся в бурлящий, готовый каждый миг взорваться действующий вулкан, была беспокойна, тревожна, неожиданна каждую минуту и все же – прекрасна!
У нее постоянно горели щеки и, казалось, поднималась температура. А может, и вправду поднималась? Разве у нее было время поставить под мышку градусник?
Шура, внимательно наблюдая за ней, тяжело вздыхала:
– Сгоришь! Как пить дать – сгоришь. Не опалишься, а именно – дотла. А потом… Потом пепел не соберешь – сил не будет.
Лора смеялась и отмахивалась:
– Да черт с ним, что будет потом! Ты что, не понимаешь?
Шура молча качала головой. Про то, что у Володьки есть жена, Лора не вспоминала – будто той не было и вовсе. По крайней мере, он ни разу не дал ей понять, что он несвободен, связан обязательствами или…
Хотя однажды обмолвился:
– Везу
Она вздрогнула: «своих», и тихо спросила:
– А я тебе кто? Своя? Или чужая?
Володька, на минуту став серьезным, без обычных шуток и прибауток, твердо сказал:
– Ты – это всё. И другого определения этому нет.
И Лора моментально успокоилась.
Катька росла девочкой спокойной, послушной и очень смешной – коверкала слова, чем умиляла деда с бабкой. Например, шапка у нее была «меховатая», дверь – «железянная». Еще она говорила «тевелизор», «тровог» – вместо «творог», ну и так далее.
Внешне Лорина дочь тоже была смешной и даже карикатурной – курносая, веснушчатая и по-прежнему огненно-рыжая. При виде матери она сильно смущалась и зажималась. Обращалась к ней все-таки на «ты». «Спасибо, что не на «вы», – усмехалась Лора. Приезжала она на дачу не часто, и, честно говоря, хотелось поскорее оттуда сбежать. От отцовского – такого явного – презрения, от хлопочущей, вечно озабоченной, тревожной и очень постаревшей матери, смотрящей на нее скорбными глазами, в которых плескались тоска, осуждение и еще – жалость.
