– Если ты меня поцелуешь, – отвечает он, откидываясь на стуле.
– Я с удовольствием, – говорю и смеюсь.
Он встаёт, допивает кофе и протягивает мне пустую чашку.
– Ты идёшь? – спрашивает он, безжалостно раздавливая окурок в пепельнице.
Я подхожу к раковине, открываю кран. Вода оказывается слишком горячей – руки на глазах краснеют. Сначала я ополаскиваю его чашку, потом свою и ставлю на сушилку. Из коридора падает луч света. Чувствуя себя неловко, я плетусь за ним в комнату, отведённую под гостиную. В нашем распоряжении целая комната, дальше которой он меня не допустит. Мне не удаётся даже мельком заглянуть в щель от приоткрытой двери спальни. Я замечаю, что квартира огромная, а потолки – высоченные. Стоит, наверное, маленькое состояние. А теперь добавьте детали: книги об искусстве, фотографии в рамках и две лохматые кошки – рыжая и серая. Их глаза горят зелёным. Всё в доме было таким же, как эти кошки, – наблюдающим, притаившимся, выжидающим.
В квартире, хозяева которой привыкли к случайным гостям, царил лёгкий беспорядок, составляющий резкий контраст с безрадостным порядком в моей бедной комнате. Пара настольных ламп с абажурами дарила приятный полумрак. Его жена часто бывала в командировках, и что-то подсказывало мне, что я была не первой гостьей в её отсутствие. Впрочем, я не знала, в городе ли она сейчас. Мебель была довольно простой и далеко не новой, её было так много, что по комнате приходилось перемещаться очень осторожно, чтобы не ушибиться. Кресла и громадный диван, занимавший всю середину комнаты, были застелены пледами, на которых скопилась кошачья шерсть. Вдоль стен стояли шкафы с книгами – очень много книг. Журнальный столик перед диваном тоже завален книгами. Он берёт лежащую сверху книгу и говорит, что её написал его друг. Это была книга про питерский андеграунд девяностых.
– Как интересно! – говорю я.
– Пожалуй, что так, – загадочно отвечает он, – ну, чем займёмся? Может, сериал посмотрим? – нетерпеливо, с резкой переменой в голосе, выпаливает он.
В комнате становится жарко. Я сжимаю ладони в кулаки и глубже вонзаю ногти в кожу. Глупая, ведь не кофе пить он тебя позвал. Инициативу следовало проявить мне и желательно поскорее. Я не знаю, сколько у нас есть времени.
– У меня месячные, – с виноватым видом говорю я, ведь о таком следует предупреждать заранее. Он не любит месячные, не любит прикасаться ко мне в эти дни.
– Хм-м-м… – протягивает он, кажется, расстроенно, почёсывает подбородок, глядя поверх моей головы.
Я замираю: мне одновременно безумно хочется улизнуть, провалиться сквозь землю и остаться здесь навсегда.
– А никто неожиданно не придёт, пока мы здесь? – спрашиваю непроизвольно и сразу же жалею.
– Не забивай себе голову, – он говорит со мной, как взрослый с провинившимся ребёнком.
Я смущённо улыбаюсь, ведь мне нечего ему возразить. Я боюсь призраков и даже не знаю, когда и откуда они могут появиться.
– А вдруг… – начинаю я, но он меня перебивает.
– Ты и дальше будешь меня доставать своими глупостями? – рухнув в кресло, говорит он.
Я замолкаю.
– Иди-ка сюда, малявка, – он манит меня согнутым пальцем.
Девочка сразу, не задумываясь, делает – опускается на пол и устраивается между его ног. Ей нравится думать, что хоть в чём-то она хороша. Проделывает это старательно и серьёзно.
Под журнальным столиком валяются бордовые тапочки с мехом. Ковёр колется через колготки. Я поглядываю то на него, то на своё отражение в зеркальной двери шкафа. С любопытством на нас смотрят кошки. Раздаётся щелчок зажигалки. Он закуривает: так ли ему скучно? Впрочем, это неважно – я привыкла.
По щекам текут слёзы и смешиваются со слюной. Нет, мне не грустно – я счастлива. Когда целуешь бога секса, текут слёзы. Меня накрывает волна эйфории. Жаль, я не могу никому об этом рассказать. Голова энергично двигается – в ней, совсем как в детстве, блаженная пустота. Проходит много времени. Челюсть и подогнутые ноги понемногу немеют. Он выкуривает одну сигарету, потом другую. Обнимая его за ноги, я тихонько меняю положение, чтобы сесть поудобнее. Я закрываю глаза и внутренним зрением чувствую, как мебель раздвигается, комната расширяется до размера воздушного шара. У меня открывается второе дыхание. Я уже и забыла, что от любви бывает не только больно, но и хорошо. Я хочу, чтобы ему было хорошо.
Когда дело сделано, он смотрит на моё припухшее от слёз лицо и говорит:
– Спасибо, детка, – наклоняется и, довольный, звонко целует меня в щёку, потрепав по голове. Пахнущее сладким дымом дыхание обдаёт меня теплотой.
– Представляешь, голова прошла. Я же говорил, это поможет.
Я, полная радостью от выполненного долга, наслаждаюсь произведённым эффектом.
Он идёт на кухню, свет из которой падает на порог комнаты, садится за стол и скручивает ещё одну сигарету.
