- Что ты читаешь? - тихо спросила я. Влад подпрыгнул от неожиданности и поднял на меня глаза.
- Историю, - коротко ответил он.
- И как, нравиться тебе наше прошлое? - попыталась пошутить я.
- Оно отвратительно, - скривился Влад, - равно как и настоящее.
- С чего ты взял? - полюбопытствовала я, присаживаясь на край стола.
- Пока будет существовать рабство, история человечества, равно как и само человечество, будет отвратительным, - резко пояснил он.
- Но, Влад, - растерялась я, ловя на себе угрюмый взгляд серых глаз, - а как же искусство? Человечество создало много прекрасного - музыка, литература, живопись, наконец!
- Живопись? - Хмуро переспросил он. - Тебе известно, что один из великих художников древности, писал большое полотно, на картине должно было быть сражение. Для усиления впечатления художник решил нарисовать сильного воина, умирающего от ран. Художник писал с натуры, но где найти в мирном уголке израненного воина? Художник приказал привести сильного раба и жестоко избить его, а пока несчастный умирал от боли и побоев, закончил картину. Полотно получилось большим и правдоподобным, им поражались и любовались спустя много веков, а несчастный раб умер страшной смертью. Вот она, твоя хваленая живопись!
- Влад, это было давно, - попыталась я урезонить парня, прекрасно помня эту отвратительную историю и панорамное полотно, но, к своему стыду, абсолютно не помня имени художника, - и не все для создания своих произведений были настолько жестокими.
- Да, это было давно, - глухо отозвался он, словно не слыша меня, - но с тех пор ничего не изменилось.
- Ты прав, - сдалась я, - человечество развивается по спирали и история повторяется с незавидным постоянством. Ничего не меняется, только декорации - человечество слезло с дерева, потом из неудобной арбы пересело в огромные космические корабли, а так все осталось прежним. Даже Иуда и тот до сих пор продает своего учителя за тридцать тетрадрахм.
- Кто такой Иуда? - тут же заинтересовался Влад.
- Иуда из Кариота, - неохотно пояснила я, боясь, что он втянет меня в мало знакомую область, - один из двенадцати апостолов, предавший своего учителя Иисуса Христа за тридцать серебряников. Христос считался сыном Бога, но, тем не менее, был приговорен прокуратором Иудеи Понтием Пилатом к страшной казни на кресте. Сын божий умер в тягостных мучениях, Иуду убили то ли ножом, то ли веревкой, точнее не скажу, чуть ли не по приказу прокуратора Иудеи, но тут мнения тоже расходятся, а сам Понтий Пилат всю оставшуюся жизнь мучился из-за того, что осудил невиновного.
- А что было дальше? - потребовал Влад, когда я замолчала.
- Возьми книгу и почитай, - возмутилась я, - я не очень разбираюсь в церковных темах. Меня сейчас интересуют проблемы более насущные. Например, как мог ты, дурья твоя башка, сожрать в одну харю почти двести грамм сырокопченой колбасы, напичканной доверху острыми приправами?
- Я нечаянно, - смущенно покаялся Влад.
- Ты, конечно, волен есть все, что душе заблагорассудиться, - заявила я, - но при этом я настоятельно прошу помнить о своем неподготовленном желудке, и о человеке, который обитает у тебя под боком и тоже любит лакомиться подобными вещами!
- Извини меня, - забормотал парень, виновато склонив голову, - такого больше не повториться.
- Ладно, ты прощен, - утешила я его, про себя раздраженно фыркнув: 'Детский сад!'
Успокаивало одно, Влад начинал приспосабливаться. Кошмары отступали, и парень почти перестал скулить по ночам. В особенно тяжелые ночи я укладывалась рядом, прижималась к беспокойно спящему мужчине, своим теплом прогоняя то черное и страшное, что не давало покоя. Помогало. А еще парень никак не мог отмыться и готов был принимать ванну по несколько раз в день. Психологический заворот. Я с таким уже встречалась, когда практику проходила у судебных психологов. Люди, прошедшие через физическое насилие жаловались, что никогда не смогут от этого отмыться и готовы были скоблить себя до крови, лишь бы смыть чужие руки. Это пройдет. Со временем, нужно лишь набраться терпения и ждать, не пытаясь лезть с уговорами.
Если отбросить раздражающую покорность, странно помешанную с упрямством и, как ни удивительно, хамством, а от этого постоянное ожидание наказания, Влад был обычным парнем, и жизнь, как не старалась, не сумела его сломать. Что с одной стороны значительно упрощало мою задачу, но с другой в той же, если не в большей, мере осложняло. Парень по каждому вопросу имел свое мнение, но настолько умело его скрывал, сказывалась многолетняя привычка, что порой казался сущим ребенком. А в остальном... Он любил облака и шоколад, завернутый в хрустящую фольгу, ощетинивался, когда на него давили, удивлялся разноцветным рыбам в аквариуме кафе, в которое я осмелилась его вывести, и огорчался, если не удавалось перед сном тайком стянуть что-нибудь из холодильника.
