Энью тихо затрясся, улыбаясь, из уголка рта потекла слюна. Повторялась та же ситуация, что и в лесу, тогда — беспомощность, одиночество, поражение. Что-то внутри назойливо кричало о том, что он не должен здесь быть, что ему здесь не место, что перед ним всего лишь люди, а людей можно убить, оборвать их ниточки судеб, потому что они — ничто, и не стоят ни гроша. Энью ненавидел этих двоих всем сердцем, ненавидел с самым чёрным, жёлчным, нечеловеческим отвращением. Комок синевы внутри разросся до предела, готовый взорваться в любую секунду, напитав его тело мощью, для этого нужно было всего лишь взрастить эти чувства, дать им разыграться, сделать их частью собственной души, основополагающей частью своей судьбы, и в то же время остатки разума, выедаемые наркотиком, отчаянно сопротивлялись, умоляя прекратить подобные мысли. В один момент всё это смешалось — инстинкт самосохранения, злоба, боль и холод порезанных вен, — оголяя живущий в Энью копошившийся комок, разрывая державшую его иллюзорную плёнку, принимая ледяную, иссиня-чёрную руку Фатума в свою, постепенно отдающую тепло человеческого тела.
Этим он предавал учения наставницы, но сделать уже ничего не мог — против голоса разума теперь стояла и боль душевная, и боль физическая, завладевшие его телом без остатка. Он как бы со стороны наблюдал, как по его глазам, а потом и по всей коже пробегают тёмно-синие всполохи, как затягиваются смертельные раны и скрепляются рёбра, как кровь вытягивается и твердеет, превращаясь во что-то наподобие ткани, наподобие длинных остроконечных рукавов, живыми вспышками пробегающих по всему периметру рук и стремящихся вверх. Энью бесплотным призраком собственного взгляда смотрел, как ширятся от ужаса лица двоих, как летит в его сторону и путается в переплетениях крови нож, как рвётся на части тело до конца невозмутимого Эльмана, разбрасывая ошмётки до самого коридора, как следом за ним за грань смерти отправляется парень-блондин рядом. Тело — его или уже не его — приобрело ненормальную гибкость, просочившись через приоткрытую щеколду двери и снова, скрипя, возвращаясь к человеческой форме. И в этот момент, разум с силой вкинулся обратно в тело, вернулась привычная чувствительность рук, и была это случайность или сила воли, Энью уже не знал. Он только знал, что теперь нужно было завершить то, что он уже начал — окончательно и бесповоротно.
Энью встретил ночную улицу полыханием синего костра, лентами тянущегося из ран. Магия спокойно и свободно полилась в него, накаляя ткань и заполняя лёгкие живостью и приятной прохладой воздуха. Энью чувствовал в себе что-то животное, первобытное, но в то же время — он покрутил руками, поразжимал пальцы и несколько раз подпрыгнул — все ощущения тела к нему вернулись, и не оставалось уже ни намёка на чужой контроль, даже сила, сочившаяся из него, была его собственной — силой, вышедшей из него и должной когда-то в него и вернуться. Ладони десятками языков костра вгрызлись в брусчатку, с утробным рычанием разламывая и круша землю под собой, пока ноги, провалившись через сыпучий грунт, не упёрлись в каменные своды пещеры.
— Так и думал, — прошептал Энью, наблюдая, как зажигаются огни в домах. — Но я пока не знаю время…
В этот момент что-то пришло ему в голову, потому что он вдруг выскочил из ямы и сделал круговое движение руками — что-то на интуитивном уровне, что сам он объяснить не мог, — от его костра вдруг отделились кусочки пламени, окутавшие лаз, и земля вместе с брусчаткой нехотя поползла обратно, занимая свои прежние позиции до тех пор, пока всё окончательно не стало так, как раньше. Когда из домов выбежали первые жители, держа в руках факелы, Энью уже успел скрыться в доме, пройдя к той комнате и полностью спалив тела вместе с кровью, уничтожая любые следы своего пребывания. Вышел он уже как обычный человек, спрятав языки пламени обратно в себя, пока не придёт время. Каждое умение было неосознанным, как будто рефлексом — ответом на окружающий мир и внутреннее состояние, и Энью, доверившись интуиции, направился к центру города, сжимая в кармане бумажку с начерканным на ней размытым адресом.