Кладбище находилось прямо за центром, и встретило её гробовой тишиной. Спрятавшись за самыми высокими зданиями, оно уберегло себя от участи остального города и избежало полного затопления в море песка. Теперь каждый шаг отдавался гулким потрескиванием веток насаженных здесь давным-давно поваленных деревьев, и так же потрескивали связки, закостеневшие от долгого отсутствия влаги. Вайесс впервые видела кладбище своими глазами: в Арденне мертвецов сжигали на кострах и вывозили за стены, скорее всего, чтобы не допустить возникновения болезней. Это всё были люди — они умирали на войне, от несчастных случаев, от болезней, от старости, но независимо от всего, лежали здесь, под мраморными крестами из камней, так похожих на те, что она видела в Храме. Кладбище тоже было храмом — храмом скорби и незабвения, храмом ушедшей эпохи и новых поколений, которым не суждено было появиться на свет. Оно было концентрацией грусти и любви, концентрацией памяти, которую люди, живущие здесь, проносили через свои жизни и завещали проносить детям. Они приходили сюда, клали цветы и подарки, вспоминали ушедших, радовались жизни, как и она, проводили рукой по камням, и не жаловались, потому что знали, что все эти люди существовали одной надеждой на то, что «завтра будет лучше». Вайесс вспомнила «счастливчиков», оставшихся лежать в сухой, горячей земле, оставивших любимых в Арденне, а тела — в Пустоши. Ответственность за это лежала на ней, единственной выжившей из отряда, и теперь у неё впервые за долгое время появилось то, что она, во что бы то ни стало, обязана сохранить — память о товарищах.
Стены домов резко задрожали, вырывая из себя стёкла и плохо закреплённые куски, со звоном падающие вниз и разбивающиеся на разлетающиеся во все стороны осколки. Город заходил ходуном, будто поднятый на несколько метров от земли неведомой могущественной силой. Бушующие, очернившие весь горизонт и перекрывшие солнце смерчи прорвали первую линию обороны, сорвав верхние этажи и подкинув их в небо, как кусочки пластика, разрывая их на куски разноцветными молниями, и свободный ветер пронёсся по сквозным проспектам, сметая на своём пути каждое препятствие и делая его частью разрушительной мощи. Эту бурю было не сравнить с той, что застала их тогда — будто увидев в городе достойного соперника, Пустошь ринулась навстречу всеми своими силами в стремлении похоронить в себе последние детища человеческого разума, утерянного в блеске тысяч зеркал небоскрёбов Арденны. Город отчаянно сражался: скрипели опорные стены и балки, держались из последних сил фундаменты дорогих семиэтажек, но каждый дом, вступающий в борьбу со стихией, рано или поздно рушился, задевая другие и взметаясь в воздух громадными кусками бетона, через несколько секунд падавшими обратно и давящими другие постройки. Город пожирал сам себя, не в силах больше противостоять природе, забиравшей у людей всё, чем они гордились и что оставили. Так умирало человечество, поглощаемое самим собой, своими пороками и восставшими против него самого созданиями. Вайесс смотрела, как завывает в немом предсмертном крике сама земля, как просит о пощаде, и как Пустошь остаётся глухой к её мольбам, разрывая в клочья кладбище, уничтожая саму память об этом месте и людях, которые здесь жили. Она почувствовала, как захлестал по лицу песок, прорезая кожу и оставляя на ней глубокие царапины, как воздух раскалился и стал чёрным от напряжения, как её подняло в воздух и бросило об рушащуюся стену, ощетинившуюся железными балками-копьями в последней попытке защититься от непобедимого врага. Тело застонало от боли, выплеснув ярость потоками багровой от сухости крови из пробитой насквозь груди, но иссушенное горло не издало ни звука. Из уголка рта потекла красная струйка, медленно пробежала по подбородку и громко ударилась каплями о накатившую волну песка, так звонко, что заложило уши. Вайесс уже дважды встречалась со смертью, и узнала её по чёрному, матовому, как смоль, балахону, застившему глаза, но вместо того, чтобы закричать от боли, режущей пробитое в трёх местах тело, от близости забвения, она улыбнулась, смеясь над своей неудачей. На третий раз было уже не страшно.
***