Энью не умел ни пить, ни заводить знакомства, и делал и то, и другое в первый раз. Он сам не особо понял, как, почему согласился и, самое главное, на что, но когда первые капли спирта прожгли горло, в голове появилась мысль отложить всё, включая это вопросы, на далёкое «потом». Он не разбирался ни в качестве алкоголя, ни в том, что ему рассказывали старик-собутыльник и Моуно, но его отчего-то тянуло к нарушению правил, к саморазрушению — этого настойчиво требовало тело и возраст. Деньги сами собой шли на дорогую выпивку, и цвет вина казался бордово-терпким, как густая кровь, ненадолго пятнами оседающая на стекле. Он начал ощущать невероятное единение с миром, с гомоном слов и хаосом толпы вокруг, даже с этим Моуно, ставшим ему самым близким другом на какие-то пару часов. Рукопожатия, пустые слова и громкие обещания, лица и пустота запрокинутой головы в экстазе, похожем на тот, что дарует магия. Энью подумал, что это — нормально, получать удовольствие, желать удовольствия — нормально, и люди трущоб — на самом деле нормальные. Не такие в этом буянящем мире только наставления его отца и серый цвет — цвет смерти и вожделенного порванного плаща. Яркие огни подсвеченных вывесок, блеск пролитого и влитого в горло золота, тёмная желтизна зубов и морщин, покосившиеся от монументального счастья лица — старые и молодые, красивые девушки, звон и холод монет, сырость и сухость дерева — мешанина из осознавания мира накатывала водоворотом сладкой агонии наркотика, и организм бесцельно требовал ещё.
— …Так вы маги и закончили Академию? Нехило! — кряхтел старик, в отличие от Моуно уже практически не слыша ни свою, ни чужую речь.
— …Пф, у того здоровяка и шанса не было! Как ты его в стену, может, повторишь тот удар с дверью? Мы бы оценили!
— Желательно с дверью винного погреба! — вставил слово кто-то, проходивший рядом.
— У меня же вроде друг был оттуда, ток, не помню совсем, как звали. Парень простой, деревенский, но способностей о-го-го! Сын соседей, — старик гордо ударил себя в грудь и выдавил скупую мужскую слезу. — Помню, помоложе был, так мы с ним рыбу ловили утром, он ведь мне как сын был, и таких карпов таскал, на неделю хватало, ещё и удочка была необычная, заколдованная, что большие попадались. Батька его — строитель — всё на лесах пропадал, когда замок ток строился, вот парнишка один дома скучал. Я-то брал к себе, а он всё говорил, мол, «жаль, что не с вами живу, деда». Радостный паренёк, добрый.
— Да заткнись, мешок старый… Сколько раз уже рассказывал, не надоело?! — Моуно сделал последний глоток и швырнул бутылку в подворотню. Оттуда завизжало и разбежалось в стороны пятно кошачьей шерсти. Старик даже не взглянул.
— Ну так ушёл он ведь — попрощался и ушёл, сказал, добьётся таких высот, что нам и не снились. И ведь не возгордился, а правда хотел. Наверняка у него всё хорошо, раз не показывается. Ну я молюсь каждый день — за здоровье-то.
— С какого ты молишься, дед? Бухаешь только, на другое времени нету, — зло рассмеялся Моуно.
— Да иди ты, бесчеловечный какой! — скорчил рожу тот, но отхлебнув ещё немного, передумал злиться. — Ну и к чёрту! Твоё здоровье!
Эннелим, похоже, чувствовала то же самое, но, в отличие от Энью, испытания новых ощущений она закончила уже через полчаса: хрупкий, непривыкший организм не выдержал резкой смены состояния, и теперь она, пошатываясь и опершись на него, ковыляла рядом. Её сознание было совсем не здесь, играя в голове раздражающе ритмичной и громкой музыкой бессмысленных размышлений. Энью только что-то болтал в ответ — какие-то обрывки то ли фраз, то ли выученных в школе терминов — с Энн, упавшей на плечо, он не мог думать ни о чём другом. И она, и мир вокруг казались неестественно хрупкими, цвета расплывались и сияли желтизной огней, заполняясь теплотой ядовитых напитков.
— Щас расскажу нормальную историю, без всяких соплей, — сказал Моуно, бросив презрительный взгляд на собеседника. — Короче, сидел я как-то в баре с другом, а он…
— На меня гонишь, — покачал головой старик, — А у самого любая история начинается с «пил я как-то с таким-то».
— …А он бывший военный, прошёл даже битву на юге, но потом ушёл от дел: семья, дети, в общем, остепенился, — продолжал он, вроде как не заметив насмешки. — Ну и байки всякие травил про армейскую жизнь, про то, как сражался за отечество, говорит, не жалеет, но скучает по тем временам. Да кто бы не скучал, когда ни ответственности, ни запретов, а одна сплошная свобода: делай, что хочешь, бери, что хочешь.
— «Ни ответственности»? — спросил Энью. Ответственность была у настоящих воинов в крови — они сражались за себя, за людей рядом, за любимых, за страну — и это была их ноша. Но Моуно то ли не услышал, то ли решил не отвечать.
— Да никак брешишь, парень!
— Не брешу, чес-слово!
— Ладно, верю, так что говорил-то? — развёл руками старик.