Песок поднимался в воздух, сдвинутый невесомостью с мёртвой точки, превращаясь во что-то изначально неправильное и злое, будто прозрачная стена передавала ему накопленную ненависть — человеческий, горячий огонь, привычку двигаться и агрессивность. Здесь Пустошь была послушной куклой, которой управляют невидимые шестеренки механизмов, что сильнее её собственной воли. Пульсации красноты не прекращались, каждый раз становясь всё бардовее, разбегаясь трещинами и проёмами по гремящей от напряжения прозрачности. Стена перестала казаться миражом, изображение зазеркалило, показывая только отражение пройденного пути и скрывая от глаз что-то за собой. Она всё же была защитой, барьером, значит, бури были реакцией на вторжение, ответом агрессией на агрессию, всего лишь искажёнными копиями тех, кто пытался здесь пройти.
— Это Зона Аномалий, мы идём к тому, что за ней.
Может, от усталости, а может, по привычке, но в какой-то момент Он показался ей человеком, всего лишь спутником на её пути, и Вайесс чуть не оперлась на Его плечо от усталости, но вовремя одёрнула руку и выпрямилась, словно этим хоть как-то подчёркивала своё оставшееся достоинство. Всё, кроме ощущения окружающего мира, притупилось настолько, что в некоторые моменты она просто переставала чувствовать собственное тело, и даже сама не понимала, как шла вперёд, но всё-таки шла. Ноги подогнулись, и она упала, подставив под себя руки, ставшие больше похожими на кости, чем на человеческие конечности. Он заметил её замешательство, и всего лишь на мгновение брошенный взгляд серых глаз поднял её обратно — шатающуюся от обезвоживания и бессилия.
— Это место… — каждое слово выговаривалось с трудом, но она сталась не показывать боли. — Оно искусственное?
— Я его создал. Зона Аномалий — это проверка. — Бог повернулся и взял её за запястье, поднося еле двигающуюся руку к барьеру. — Коснись.
Рука приложилась к чему-то твёрдому, но тёплому, даже горячему, как пролежавший на солнце кусок металла. От прикосновения по телу и стене побежали красные искры, чем-то похожие на потоки энергии, разливающиеся от Его ладони. Они рассыпались и таяли, оставляя за собой глубокие черноватые борозды, прорезая всё больше и больше ветвистых путей к рокочущей сердцевине. В это мгновение они были едины, всё, что вокруг, было едино, и она как будто смотрела на саму себя то ли сверху, то ли изнутри. Стена проверяла, как проверяла многих людей до неё, смотрела и оценивала самые глубокие намерения. Бог внимательно, не отрываясь, рассматривал трещины, глубоко расходившиеся от её руки, наблюдал, как ломается кромка под взглядом её закрытых глаз, открывая неровный, в человеческий рост проход прямо впереди. Вайесс почувствовала его гораздо раньше, чем увидела, стена пропускала её, давала слиться с собой и как будто подтверждала её уверенность и чистоту намерений перед создателем.
— Так все эти смерти в пустыне, — Вайесс медленно опустила руку и скосила взгляд вниз, на сыплющийся в открывшийся проём песок. Она спрашивала спокойно, даже отрешённо, словно это больше её не интересовало, — это ваших рук дело?
— Не обманывайся, это дело рук людей, пытавшихся войти. — Бог движением руки поправил капюшон и поднял глаза, разглядывая собственное творение. — Стена — это только реакция, отражение их душ, и больше ничего. Я не собираюсь винить ни их, ни себя: всё это — просто результат человеческой натуры.
— Эти ворота… Куда они ведут?
— Пока что вперёд — Бог одёрнул руку, и красные всполохи моментально потекли обратно, собираясь в его ладони, как будто он что-то вытягивал из стены. — Иногда я собираю здесь ошмётки того, что оставляют проходящие… Пустошь сильно мучается.
Он вошёл в проход первым, и стекло на стенках раздвинулось, выворачиваясь наизнанку и пропуская своего создателя. Вайесс шагнула следом, и тело чуть не поднялось в воздух, вдруг став настолько невесомым, что чтобы сделать шаг, приходилось напрягать разве что пальцы ног. Она улыбнулась — впервые за долгое время — то ли от облегчения, то ли от ощущения того, что она наконец-то добралась хоть куда-то после всех бессмысленных скитаний.
— Бессмысленных? — Бог вполоборота взглянул на изрезанное грязными царапинами лицо.
— Простите…
— Бессмысленности не существует. Всё, что ты делаешь, имеет свой резон, и в твоём страдании смысла гораздо больше, чем во всём остальном.
— Я… понимаю.
— Не понимаешь, но… — Его губы тронула лёгкая усмешка, и стекло моментально отзеркалило её, наполнив каверну синеватым светом. — Ни в чём не сомневайся, пока не поймёшь.